Кое-что о Пруткове
 

А. Зайцев

Дорогие редакторы и читатели. Пишет Вам известный Вам, но не себе, впервые прочетший свои произведения в печатном виде, как писано на титулярном листе — Козьма Прутков. Понимая, что времени для разглядывания у редакторов мало, сразу хочу поставить в известность их, что в имя моё закралась обидная опечатка, так как зовут меня не Козьма, а Косьма. Может возникнуть вопрос, а собственно почему? С педантичной точностью отвечаю на ещё не поставленный вопрос. Сообразно своей фамилии (которая как известно как и имя строит жизнь человека), я должон был высечь тот мир в котором жил, пускай и вместе с собой, хотя бы прутьями. Но как я понял для мира, этого оказывается мало. Его нужно косить (я б к серпу приравнял бы перо) и выжигать горячим словцом. Вот собственно почему я и есть Косьма Калёнович Прутков.

Некоторые из прочетших это письмо могут усомниться истинности написанного, воскликнув: «Столько не живут». Но мой долг поведать вам свою неимоверно занимательную историю начиная с 1863 года. Тогда оценив появление благоглупости во всемирном масштабе я решил одарить человечество бессмертием. А как истый представитель Пробирной палатки засел за эликсир вечного бессмертия. И надо Вам признаться, что опыты мои увенчались концом. Подтверждением чему и служат сии строки. А так же и то, что благоглупость жива и нет ей сносу и не будет ни когда. Потому как если человек умер, то это на долго… d inacheve. Произведений своих пока не посылаю, так как хочу удостовериться в благожелательном к себе расположении нынешнего поколения читателей. А произведения есть и это лестно мне. Но лесть своекорыстна, я же человек скромный, и без предварительного одобрения или хуления непрочитанного (что собственно для меня едино), на суд читателя поумневшего не могу оные предоставить.

Ваш искренний доброжелатель Косьма Прутков.

В дальнейшем, что бы не путать читателя надобно на титулярном листе писать Козьма-Косьма Прутков.  

— Почему некоторые ругаются, когда у других что-то не получается?
— Потому, что помнят, как когда-то за это же ругали их. Или потому, что не помнят, как за это же когда-то ругали их. Но это ещё ничего, хуже когда кто-то ругается, когда у другого что-то получается.

— Что делать с ворами?
— Посадить в тюрьму и кормить только за то, что они что-то сделают. И каждую ночь воровать у них то, что они сделали днём.

— Что делать с преступниками?
— Со всеми?
— Со всеми.
— И кто же тогда с ними будет что-то делать?

— Может ли окружность быть ровной линией?
— Может. Если радиус этой окружности не меньше её длины.

— Прав ли Фрейд?
— Да. Погладь кошку по голове, и она тут же подставит тебе спину. Нет. Не корми кошку два дня и попробуй погладить её по спине — она тут же откусит тебе палец.

— Кто такой Усама Бен Ладен?
— Прирученный тигр, прыгнувший на дрессировщика.

— Что такое демократия?
— Демократия, по представлениям некоторых, это власть народа... над другими народами.

— Что делать, если пукнул в общественном месте?
— Молчи. Иначе, кроме носа, ожидай неприятности и на уши.

— Какая самая известная демократия?
— Афинская. В Афинах жило 500000 человек, 400000 из которых были рабы, 80000 — метеки и 20000 тех, кто мог управлять всеми жителями города.

— Хотите ли Вы кого-нибудь чему-нибудь научить?
— Нет. Но не всегда от меня что-нибудь зависит.

— Вы считаете себя гением? Как Вы это докажите?
— Perspicua vera non sunt probanda!

Листки закончились, но было видно, что это далеко не всё. И я оказался прав.
Но прежде чем перейти к тому, что случилось дальше, я хочу внести некоторую ясность в происходящее.
Первое: Козьму Пруткова действительно некоторые, а среди них В. и А. Жемчужниковы, А. Пынин, называли Косьмой. А один из них даже написал: “знаменитая эта пьеса принадлежит вовсе не “перу одного из аристократов”, а перу гениального нашего писателя Косьмы Петровича Пруткова; он писался всегда: Косьма (а не Кузьма), подобно прочим своим великим тёзкам — Косьме Минину, Косьме Медичи и т.д., и этого он придерживался с раннего детства, справедливо подозревая свою славу”.
Но.
Второе: то, что я прочёл, — это вовсе не Прутков. Разве что он переменил свои убеждения. Кто такой Козьма Прутков? Это есть у Типы в листах:

Косьма Петрович — человек порядочный и много хочет пользы для общества.
Пишет афоризмы, будучи очень ограниченным, безо всякой подготовки берёт на себя всевозможные обязательства, без образования, без понимания происходящего пишет проекты, не будучи поэтом — пишет стихи, даёт советы, абсолютно не разбираясь в том, что говорит, выслушивает похвалы, не замечая, что над ним смеются. Или не подавая вида? Он добродушен и честен. Короче, полный придурок. Иванушка-дурачок. И за что таких женщины любят? Впрочем, женщины любят не за что, а почему. Русский до мозга костей:— как Швейк. Готов отдать последнее, если ближний или дальний у него попросит. Почему ему в жизни везёт? Впрочем, тут понятно, утешаем мы себя, — дуракам всегда везёт.

С этим я полностью согласен, по этому описанию перед нами Косьма. Но! Вновь читаем знатока Пруткова — Жемчужникова: “Прутков до того казённый, что ни мысли его, ни чувству недоступна никакая, так называемая злоба дня, если на неё не обращено внимания с казённой точки зрения. Он потому и смешон, что вполне невинен. Он как бы говорит в своих творениях: “Всё человеческое — мне чуждо”. Можно было бы продолжить, но и этого достаточно. Однако, наверное, и Жемчужников не предполагал, что Прутков со своей глупостью окажется гениальным провидцем. Если посмотреть на Пруткова глазами Пруткова, то можно смело сказать: “Гениальные мысли привлекают внимание, как огонь привлекает внимание бабочек”. Каково видеть, как сбываются гениальные мысли? Вот вам яркий пример: “Проект о введении единомыслия в России” был претворён в жизнь, и мы лично были свидетелями его осуществления. Некоторые могут возразить, что предсказывать общее легко, попробуй предскажи частное. Вот вам частное из того же проекта: “Велеть всем редакторам частных печатных органов перепечатывать руководящие статьи из официального органа, дозволяя себе только их повторение и развитие”.
Нет — это не Прутков. В нём есть много от него. Но в нём нет столь необходимой писателю самоуверенности и чинопочитательства. “Самолюбие и славолюбие суть лучшие удостоверения бессмертия души человеческой”. Может для кого-то это только ущемляет достоинство Типы, но из песни слова не выбросишь.
Несмотря на это, (или именно благодаря этому?) я решил печатать Типу.

Через три дня, когда рукопись уже была набрана и готова к печати, в редакции появился молодой человек. Он спросил:
— Не вы ли интересовались Типа Гришей?
 

   ...Уважаемая публика. Хочу поведать и вынести (не сор из избы) на суд Вам, то личное, что меня вовсе и не касается. Как так, спросят иные? А я ответствую. За то значительное время что я не умирал мне пришлось преподнесть столько личных советов на вопросы, которые не стесняясь мне задавали окружающие, принимавшие меня за мудреца, что пора уж эти вопросы обобщить и выдать как мудрые речения. Вопросы которые были похожи по смыслу, я, без позволения авторов, переиначивал и давал на них один общий ответ. Публика, не прошу ни уважения ни утешения, прошу лишь внимания и понимания. Трудные и не сразу понятные вопросы и ответы рекомендую пропускать без жалости, а не как жалеешь об упавшей уже очищенной семечке.
Ответы которые вы высмотрите в сиём произведении будут у меня как письма. Почему письма, спросите Вы? Да потому, что самым эпистолярным (посмотреть в словаре, что это значит) жанром любой литературы были и остаются письма! Это открытый (или закрытый?) диалог двух интеллигентных людей один из которых — Я.
Чем же так хорошо письмо? Да тем, что то, что Вы не можете сказать вслух, Вы смело можете написать в письме с уверенностью, что кто-то не сразу плюнет вам за это в рожу. Человек, особенно интеллигентный, (а иным гадости писать не рекомендую) прочитает, побесится, побесится, а опосля может и успокоится. Но ведь когдать болезнь неизлечима — это ещё не означает, что ёё не надоть лечить?
Далее хочу предупредить людишек со мною не знакомых, что я человек интеллигентный (в аглицком понимании), острый и глубокий, а посему и фразы мои таковые же как и я сам: глубокие (то бишь емкие), прозрачные (то бишь доходчивые), и прочные. Прочность моих ответов в их незыблемости и вечности, ведь истину не разрушишь, вот жаль лишь, эфемерна она.
Но чёрт, что может быть прочнее того, что не видишь не слышишь и не можешь потрогать. Это даже прочнее алмаза (как можно разрушить то чего нет?), хоть мне нравится сравнить мои мысли и с прозрачным, красивым, острым, блестящим и прочным камнем.
А посему, что бы не переутомлять читателя нетерпеливого перейдём к собственно сокровищнице моей кладовой.

Понимая, что все задаваемые вопросы возникли после прочтения моих выдающихся произведений, я не стану повторяться, что собственно родило вопрос. А просто дам исчерпывающий ответ. Меня так часто укоряли, что в своём гениальном труде я поставил столько вопросов, но не дал на них ответов. Так вот вам ответы!...

источник Зайцев А. Д. "Типа не Косьма Прутков" (выдержки)
 

С. Дмитриенко

В 1854 году на небосклоне русской поэзии появилось новое имя - Козьма Прутков. Некрасовский журнал "Современник", открывший к тому времени немало дарований, не просчитался и на этот раз. Правда, сочинения начинающего автора опубликовали на страницах юмористического приложения к журналу - в "Литературном ералаше", но ведь и Тургенев впервые увидел своего "Хоря и Калиныча" в разделе "Смесь" того же "Современника", а теперь он - известный автор "Записок охотника"...

	Я вечно буду петь и песней наслаждаться,
	Я вечно буду пить чарующий нектар.
	Раздайся ж прочь, толпа!.. довольно насмехаться!
	     Тебе ль познать Пруткова дар?!

	Постой!.. Скажи: за что ты злобно так смеешься?
	Скажи: чего давно так ждешь ты от меня?
	Не льстивых ли похвал?! Нет, их ты не дождешься!
	Призванью своему по гроб не изменя,
	Но с правдой на устах, улыбкою дрожащих,
	С змеею желчною в изношенной груди,
	Тебя я наведу в стихах, огнем палящих,
	     На путь с неправого пути!

	Мне, в размышлении глубоком,
	Сказал однажды Лизимах:
	"Что зрячий зрит здоровым оком,
	Слепой не видит и в очках!"

Источник: Русские поэты. Антология русской поэзии в 6-ти т. Москва: Детская литература, 1996.