Мы рады приветствовать Вас на странице, где Вы сможете познакомиться с произведениями Станислава Минакова

название раздела=
СЛОБОДСКОЙ ПСАЛТЕРИОН
1997–2003



* * *
Памяти Н.Клюева и О.Мандельштама

Поставь на полочку, где Осип и Никола,
Осенний томик мой: я там стоять хочу.
Мне около двоих родны словес оковы,
Где – колоколом течь, приколото к лучу!

Реченья их – речны, свечение – угодно
Тому, Кто чин дает журчале-словарю.
Коль-ежли иордань жива, хотя подлёдна,
Тогда и я, гордясь, глаголю-говорю.

Кто – с этими двумя, тот не избегнет злата:
Кто складень растворит, тот и обрящет клад.
За косным языком искомая палата
Венчает звукосмысл и затевает лад.

И впредь усладу вить доколе? А дотоле:
Хмельною птахой – фить! – в глаголемый силок.
Я стану так стоять: я к Осипу, Николе
При-льнущий-ка щекой доверчивый телок.

Что слабые тела палач забил железом,
То слёзно вспомянёт желёзка-железа.
Но дождик золотой не смят, не перерезан –
Его глотает ртом зелёная лоза.

5.08.02

СОЧИНИТЕЛЬ

Медитирующий над чистым листом бумаги
должен располагать достаточным
для сего занятия временем,
то есть прирожден быть либо аристократом, рантье,
чья свобода оплачена трудом многих и многих,
либо аскетом, плюющим на всяческие земные блага,
но даже в последнем случае,
оставаясь при “воде и картошке”,
он должен иметь вольную копейку
для покупки упомянутого листа,
не говоря уж о карандаше или чем-то сверх того, о,
презренные пенензы, –
тугрики, динары, крузейро, шиллинги, как
абстрагироваться сочинителю,
что научается
непредсказуемости звучащей ткани – у Йозефа Гайдена,
который, как утверждают господа Плетнев и Бродский,
был выдающимся именно композитором,
ибо только непредрекаемость
размещения частей произведенья
друг относительно друга,
организованная созидающей волей
и совсем не подобная смешной и красивенькой россыпи
старых пуговиц из бабкиной шкатулки,
итак, лишь воплощенная неожиданность
каждого следующего мига
в предвосхищаемом нами потоке –
достойна усилий,
равно как и неминуемого затем восторга,
там, говорю вам, истинная красота,
а значит, и благодать,
которую, если угодно, можно именовать любовью.

***

Хотя бы на время звучанья стиха,
Движенья живаго по небу, по нёбу,
Спасемся от властных объятий греха,
Оставивши дню – его зраду и злобу.

Избитым размером, истертой стопой
Брести меж лиловых дымов преисподней…
Запомнить. Восполнить... Испей и воспой
Все это. И заповедь, значит, исполни.

Каким языком, говоришь, – говорю?
Железным? Шершавым. А ежели больно,
Прости. Никого не виню, не корю.
И ты – не пеняй, не вини. И довольно.

***
Ирине Евсе

Обещал, что скажу. Вот теперь говорю: золотой.
Словно шар золотой за душою Святого Франциска,
Этот мир – золотой. Подступивший так явственно, близко,
Но, как тайная тайна, в светящийся кокон свитой.

Чей анапест лелеет надежду в любой запятой,
Чьи слова сочетаются в речь, как янтарная низка,
Тот не ведает страха и дышит веселием риска,
И идет, восхищенный, вослед за державной пятой

Проходящего в Силе и Славе Своей Золотой –
Вне исчадий, глядящих в упор, но не видящих чуда.
Лишь тебе, моя певчая радость, родная пичуга,
Обещанье мое: золотой... золотой... золотой...

***

Чемтышепчешь, шепчештоты,
Ветка-добра-ветка-злая?
Сгину ль я заво-залая,
Не переступив субботы?

Или ты, как воскресенье,
Пустишь свет в мои пустоты?
Зеленые хлынут ноты
В сивый сумрак невесенний.

И за все мои утраты,
И за все мои растравы
Тараторящей оравой
Грянут, ладны и патлаты,

Ветви в окна – шире, шибче,
Хлад намоленный лия!
Канет? Кто же? Што ты шепчешь?
Али-али-али я?


УМКА И ДУРКО
Песенка

Вот слева Умка, а справа Дурко –
Прильнули и мнут бока.
Я Умке брюхо треплю легко,
За ухом чешу Дурка.

Они просты, словно Да и Нет,
Желанны – как сон сурку.
Умке натикало столько же лет,
Сколько годков – Дурку.

Меж ними даль – как меж Нет и Да,
Как меж виском и курком.
Хоть мне без Умки – всегда беда,
Но радостнее – с Дурком.

Пожалуй, я – не совсем дебил,
Коль поступь моя легка.
Но как я прежде Умку любил,
Так нынче люблю Дурка.

28.08.03


МОЯ НОГА

Моей ноге

Моя нога
все сорок лет не обращался к тебе
и в голову не приходило
что ты и я есть одно
а нынче
вчуже
о ужас
моя правая
(не то чтоб я любил тебя более чем
левую – разве отец любит
кого-то из чад больше, а кого-то – меньше
нет же: всего лишь по-разному) просто
всегда ты была верною, первой опорой
когда я старался махнуть через яму,
правая

вот
я гляжу на тебя
и говорю: доволен
плотью
не бледной но смуглой
и статью –
широкой стопою с высоким подъемом
мощной щиколоткой
и железной голенью
в напряжении – плоской и твердой что
черепаший панцирь
округлым и крепким коленом
и ляжкой широченной
как у древнего грека – беглеца по амфоре
гонкого за нимфой или олимпийской медалью
правая –
словно лавром увенчанная в кроне
одним сочленением с левой
тобой я доволен нога
любуюсь тобою

вот
розовые ровные ногти
и черные волоски
взбегающие по столпу
прерывая свой ход
по лодыжке
смолоду истертой голенищем кирзы

вот
вены что с каждым годом
видней и рельефней
подобно древесным корням
проступившим сквозь почву

нога моя
попиравшая улицы тропы
кизяк и суглинок
как
я погружал тебя в струм
ледниковых ручьев
чтоб унять
в пятках и стопах
жар целодневных хождений
нога моя
вездеизведавшая – от самого до самого –
уст касание женских –
везло же
тебе

Нарцисс – скажут –
не видящий кроме
позвольте
да чем же
еще любоваться
что мне любить
на кого уповать
что оплакивать чуя разлуку
тот поймет кто поймет о чем я
и поплачет поплачет
со мною

ай
скоро расстаться
на веки на вечныя
прощай говорю
что возлюблена мною
ох “крутят и ноют” к дождю
(Суду иль Потопу)
незримые кости-суставы

когда разлучимся
нога
как буду кручиниться
в дальней дали
в отдаленье немыслимом
без



ЕЁ НОГА,
ТОЧНЕЕ, ДВЕ ИХ

конечно коль сзади
взгляд сперва упирается в ниже
что подрагивает (при ходьбе?) но несильно
здесь мера должна быть;
я б
начал терпеливо (постепенновец!) снизу
от пятки-щиколотки
медленно глазом чи носом-щекой
(ресницей попробуй)
по голени (слово ж уместное: голень сплошная)
к гол-убенькой жилке под черточкой, что обратна коленке
(тебе как лучше: едва эпиляции после
или когда волоски уже чуть отросли?)
погоди-ка, каким таким «носом»?
ты ж пока лишь глядишь
(или гладишь?)
ах, да
гляжу; вот здесь очень трепетно
Nota bene! вот эти трапеции
расширяющиеся (дери их комар, эти длинные,
страшные наши причастия – расширяющиеся)
вверх от коленей
(– ты ж сзади!
– да помню, помню!)
должны быть такими
вот именно не такими а такими
то есть если чуть уже иль шире ну толще
то все напрасно
никакого космоса не случится
(ух, чудное слово ж: случится)
но счастье: такие и есть, совсем уж такие, и ты
толь и можешь что выдохнуть
«гыммммм» преутробное
тут тебе шаг до Завета до Ветхого
тут тебе

о, зачем она ходит по дому в короткой
двадцать лет она ходит мне
на полку на верхнюю тянется в шкапе
сбоку когда погляжу, то вот эта дуга
от колена идущая вверх
здесь уж абрис живой окоём
(звук последний как «б» произнес; вот-те насморк)
за него загляну
вот когда стихотворец тебе
вознадобен язык твой
великай могучий
песнь-твоя-песней
где холмы сбегаются
к черной кудрявой долине
ой долина кудрявая

рашнский эрос

СТИХИ О РУССКОМ ЭРОСЕ

Она. Ему ногу целует, хоть ей на работу пора.
Стопу или голень, колено, рукой по бедру утекая.
На месте её невозможна и, значит, не будет другая.
Особенно если, конечно, особенно если с утра.

Она улетает: подъезд, подворотня, собаки, трамвай,
Тычки, перегар, перепалки, коты, проходная завода,
Директор-ворюга, начальник-мудак, се – родная природа,
Часть участи общей, расейский родимый кривой каравай.

Он. В общем, не спит, лежебока, к башке его льнут голоса.
Лежит – волосат, голозад – депрессняк в черепке раздувает.
Потом он зевает, встает по-медвежьи, глаза разувает
И в зеркало смотрит. И сразу отводит пустые глаза.

А тот, что вот там, в амальгаме, за гранью, – глядит и глядит,
Всё смотрит и смотрит в упор, перевернутый справа налево.
Он ложью питается – тот – как буханкою черствого хлеба,
Но правды взыскует, пытая не в шутку, как честный бандит.

Куда ты намылился вдруг? А намылился друг для бритья.
Таков ритуал, процедура, что сущность его образует.
Когда-то по-новому, может быть, он свои очи разует
И этим – ведь хотца! – избегнет страды неизбежной, битья.

За всё – воздаянье. Получишь. За зло, за добро. Целлофан
Бездарных исканий шуршит-шелестит… Целомудрие? Словом,
Почто мимо цели летишь, безотрадный, безвольный профан?
И палец ноги – он всё саднит и саднит, горит, поцелован.

Апрель 2003


***

Плоть значенья не имеет?
Вот я руку отрублю –
Ту, что в похоти умеет
Или тянется к рублю.

Коль вы пялитесь на ляжки,
На задорные зады,
Я не дам и вам поблажки,
Вырву вас, глаза, тады,
Чтоб не бабския обтяжки
Видеть – райския сады!

Чтобы пела в (д)ухе арфа,
Чтобы шел я, человек, –
Как Дивеевская Марфа,
Не подъемля вовсе век.

Тот юродив, кто вериги
Нацепил на тайный уд?
Но, себя калеча в иге,
Он не стал в ряды иуд.

Сколько ж можно х..м охать,
Ухать филином в ночи?
Ты меня «достала», похоть!
Тело, сникни, замолчи!

Ты – вместилище соблазнов,
Хоть замыслено – как храм.
Я живу, в тебе увязнув,
Страсти ходят по вихрам.

Не маячь мне на дороге,
Бездуховно не трынди,
Не кажи кривые роги,
Плоть! Уйди, уйди, уйди…


ДОН ХУАН. КУРЕНИЕ ПЕЙОТА*

Дон Хуан донны Анны не ищет.
Дон Хуан донну Анну не любит.
Сирый, в рубище во поле рыщет,
Травку пьяную ножичком рубит.

А чугунную хрень Командора
Он давно разделил на тринадцать.
Ни Коран, ни Ригведа, ни Тора
За Хуаном не смогут угнаться.

Он почти что покинул планету,
Обретая такую планиду,
Где уже покаяния нету,
Где не слышно “Во ад аще вниду…”

Одиноко? Уныло ли? Голо?
То не ханка струится в лопатки –
Дым пейота, входя через горло,
В Южный Крест истекает сквозь пятки.

Все по кайфу: непыльно и плавно.
От свободы дареной бурея,
Отъезжает идальго исправно!
И – ни гонора, ни гонореи.

Золотистое млеко дурмана!
Не ищите кромешней услады!
Под балдою, и ладушки-лады!
Ну чего вам, какого Хуана?

Эй, сновидцы, гребем в ясновидцы!
Где не пляшут – ни Аньки, ни Инки!
Будем благи, небесные птицы,
Как ацтеки, как предки, как инки!

Ай, раздайся, вселенская сельва!
Расступись, рассиянное море!
Расточися, развейся, рассейся,
Мое трезвое горе немое!

И, от шалого пыла чумея,
Претворяется серая сьерра.
Зеленей Кетцалькоатля**, змея,
Змий зеленый – глаза кабальеро.
____
*Пейот – разновидность наркотика;
**Кетцалькоатль – верховное божество у индейцев Южной и Центральной Америк, изображавшееся в виде гигантского зеленого змея.

КОШАЧИЙ СОНЕТ

Тигру – коту Игоря Лосиевского

Промеж котов мне всех милее – ты.
Из морд вселенских я не знаю лучшей.
Коснись весомой лапою тигручей
Моей души, избавь от маеты!

У нас – грехи, а у котов – хвосты.
Я был бы сам котом, когда б не случай
Избрал меня для участи тягучей
В ином обличье. (Господи, прости!)

Тому, кто всуе не промолвит "мяу",
Кто мудр, как Мурр, и кругломорд, как Мао,
Тому, кто кот, котлету предложу.

И, прорычав "тайги" усатой имя,
Возрадуюсь, что желтыми своимя
В зеленые твои глаза гляжу!

Канун 1999, года Кота


ПАСТУШЬЯ ПЕСНЬ

Н.Виноградовой и В.Носаню –
порознь, но объединительно

Откровенье коровьего ока, карево,
золотореснитчатой моей Ио, -
лишь о нежности говорящей и о

неизменном терпенье… Теперь к чему
мне на свете иная му-
зыка сверх мычанья твово. Му-

хи да слепни вокруг хвоста,
ан не знала плети-кнута-хлыста,
ведь превыше всех ты, говяда моя, чиста!

Я тебя укровом своим сокрыл
от подлючих сучьев, от сучьих рыл.
Словно парусы славны, как пара крыл –

уши, уши пушисты. Уж бел бок –
вымя и пупок погрузив в Бельбек*,
пой-пой-пой, говядушко! Быть иль нет пальбе,

выйдут зори, неотбелимые, как кровя,
ничего не надо мне окромя
губ щекотных твоих: слюной окропя,

прикоснись к щеке. А я тебя – обойму,
прилабунюсь, забудусь, верная! Посему
не изведаю страха, а равно – му-

чений, и не вспомяну про свою свирель.
Был я Зевс, а нынче – молчальник-Лель.
Не забыть бы, тесак поклал под какую ель.
____
*Бельбек – река в Крыму



КАРАДАГ

I

Черна ль живой горы изломанная лава,
И немы ли уста, душа горы – нема ль?
За то ль в словах долин ей похвала и слава,
Что слаще пахлавы – ее небес эмаль?

Тот знает цирк цикад и зрак кривого гада,
Тот стал и сам давно премудр, как древний гад,
Забыв о городах, к отрогам Карадага
Кто грудью припадал, смуглее, чем агат.

Мы – родичи горы, мы – соль, гранит и глина,
Мы – сколы этих скул, и здесь взойдем стеной,
Где млечным буруном играет афалина
И дышит черный сфинкс над алчною волной.

II

Хочет – милует. Хочет – казнит.
Насылает кошмар. Или нет.
Как магнит к себе манит. Манит
Сорной россыпью менных монет.

Или яшму лелеет в мошне –
Возле елей, у зелени лап.
Иль следит, как в пустой тишине
Над скалою парит Эскулап.

И попробуй, постигни – с долин
Или даже бредя на грядах:
Он сердит? Или он – сердолик?
Круглогуб? Кареглаз? Карадаг?


***

Бельбек иль Мацеста? А впрочем, не все ли равно!
Избегнуть инцеста усталым рабам не дано.

Он зевсоподобен, сивиллоподобна она.
Инцест – неудобен, но надобен, надобен, на…

Их участь – квадратна: тахта им диктует простор.
И белые пятна на белом – от тоненьких штор.

Правдивей: не шторы, а жалкий заслон жалюзи.
Не спорю, love story странна. Особливо – вблизи.

Да в эту ли воду им стоило вместе входить?
Оставь несвободу, мудрило! Чудить, так чудить!

Да, плоть прекратится. Но завтра. А нынче – любись!
Не стоит поститься. Приникни к истоку – на бис.

Зачтется? Простится – тому, кто сиянье исторг.
Гладь братца, сестрица, пока не иссякнет восторг.

Нефритовый праздник – не ври – не на все времена.
Не сетуй, напрасник, а жадно лобзай рамена!

НОВОГРЕЧЕСКОЕ

Нам греки не чужие, говорю...
К.Кавафис

Андрею Дмитриеву

Зябко. И зыбко. Зачат в ночь декабря-Декарта
Новый отсчет. И, значит, снова – перо и парта.

Четки судьбы – навычет: гнись, не смыкая вежды.
Что у нас жизнь позычит, [м]ученики-невежды?

Что нам подарит? Лепу ноту для антифона?
Или вот эту лепту, словно привет с Афона:

Здравствуй! – афинской решкой профиль у корефана.
С гадской ухмылкой грецкой. Фреской ли Феофана –

Лбище? Эй ты, античный! Щурясь, глядит на вещи.
Желчный, но симпатичный. Тощий, почти что вещий.

Ребрами маремана дышащий, что гитара,
Любящий добермана так же, как Ренуара.

Эллин – не верный фальши, нервный, как Фобос-Деймос,
Ложкою меда павший в местный дегтярный демос.

Греки, бубню я, греки, – благодаря Андрею
Я возлюбил вас крепче, чем Арафат – евреев.

Грек, он стило имает! Грек – это тот, который
Русским стихам внимает каждою клеткой, порой,

А на груди худючей крестик несет нательный,
И салабонов [ж]учит, школьников. Не котельной –

Сторожевою щедрой лирой бряцает вмале.
О Феодоре? Федре? О Феодосье-маме?

Ветка былой Эллады соединяет с Понтом.
Тварен творец рулады, скромен, но все же – с понтом!

Где привелось родиться (не без небесной манны),
Тут тебе и сгодиться – с именем первозванным.

Тут тебе и скитаться, вышедши из-под спуда,
С временем зде квитаться, где – холода, остуда.

Значит, не разлучимся. Ежели – да, то ради
Речи – незлой отчизны, на языке, что даден

Игреку или греку – для утоленья жажды.
…То и реку, что в реку не окунуться дважды.


ЧЕТЫРЕ

Андрею Полякову

Поклонная грекам ли, таврам, причастная ль высшим лугам,
Одна – равнодушна к литаврам, хвалениям, льнущим к ногам, –

Приходит к кенту, что кентавром снедает словес чуингам –
Чугунным врачующим лавром четырежды дать по мозгам.

Не три, а четыре, четыре удара – большой голове,
Чтоб Торе внимала, Псалтыри, Плотину иль прочей плотве,

Летающей в зарослях Леты по времени – впрямь или вспять.
Заметы пииту, заветы, за кои повадно – распять.

Все это – законы полезны для зычной пиитской души.
И он подзатыльник железный приймает – как пай анаши.

И дышит, и видит, и внемлет – ушибленный Музой, шальной.
И сферную музыку емлет, радея о твари земной.

“И грустную песню заводит, о родине что-то поет…”
И песня – пиита заводит, куда-то – ужо – заведет!

Запомни: не три, а четыре! – квадрига, квартет и квадрат.
В заветной завещана лире цифирь неизменная, брат!

Пока не сподоблен – в терновник, где мучил дитя иудей,
Держи Аполлонов половник, хлебай Каллиопин кондей!

12.05.01

ТЕРАПЕВТИЧЕСКИЙ ОПТИМУМ

А. Полякову,
автору поэтического сборника
«Орфографический минимум»

Нет, честный Поляков, тебя не перевес(з)ть
чрез речку Речь, за Даль – для датцев аль поляков.
Ты чудь как будто весь. Но это ли не честь:
сойти – как есть – на нет; утечь, как кот, – наплакав.

Кой тя благословил, мой лучший Поляков,
на трудный подвиг слов – во славу записную?
Восстав, горе влеком, меж гласных дудаков –
согласный апостроф – воссядешь одесную.

Сказать ещё? Дружок, уж ты – весьма пингвин!
Заглавное яйцо согрел пузцом заботы.
Что Гудвину – кранты, тем – радостен раввин.
А ты обоих сгрёб в воскресный суп субботы.

Да, добрый Поляков, лень дела – наша мать.
Но ловчему словцу – не положить предела.
Для ча ставриде всей Тавриду понимать?
Жуёт себе своё – куняя то и дело.

17.10.02


НА БОРТУ САМОЛЕТА «АLEXANDER SKRYABIN»

Ирине Ермаковой

«Помню – лечу это я, лечу…»
Гаршин,
«Лягушка-путешественница»

по земле ходили и по воде
на закат глядели на океан
а теперь ответь-ка: мы где? нигде?
каберне архангелы льют в стакан

мы теперь – подпрыгнули и летим
ни снегов тут нетути ни дождей
спеть стишок но «не предлагать интим»
этим мы отличны от всех людей

а под нам метров аж десять тыщ
и не счесть иных что еще вверху
вот шепчу: Господь коли Ты летишь
то и мы летим.
отвечает: who?

это – я, живой мотылёк-тылёк
это мы – к Тебе – мотыльки-тыльки
нас великий свет в небеса увлёк
веселы-сильны
далеки-легки

27.09.03,
Владивосток-Москва


НА КРИК ГУСЯ ИЗ-ЗА ОВРАГА

Гусяра, кричи, гусяра, кричи,
Веселый, кричи, гусачок!
Покуда хозяин, мрачнея к ночи,
Тебя не подъял на крючок.

Пока чернослив не всандалил в гузно
И в горло горох не встромил…
Горит над округой гортанный озноб
Под шелест подрезанных крыл!

На птичьем, но все ж не на рыбьем меху
Твоя полыхает доха.
И гордо твое – не «хо-хо», не «ху-ху»,
Не «хрю», не «ку-ку», не «ха-ха».

Кричи, мой Гагарин, Гоген и Гюго,
В угаре, коль песнь дорога!
Покуда у нас эге-ге – ого-го,
Потуда весьма га-га-га.

13.07.03



СЕКСТИНА

Приношение Петрарке

Франческо, знай, что и за семь столетий
Ничто не изменилось в человеке,
Не вышло воплощения другого.
Как прежде, он охоч и жаден множить
Вокруг себя не доброту, а вещи –
Тоскливые, бессердные предметы.

Он детям завещал любить предметы,
Решив, что посреди эпох, столетий
От мира лишь одна защита – вещи;
Чем больше их «висит» на человеке,
Тем больше он способен вещи множить
И тем – всевластней над судьбой другого.

А можно ль было ожидать другого,
Мой брат Петрарка? Вот они, предметы:
Дома, машины, тряпки… Список множить
И множить можно в череде столетий;
В хотящем чреве чрева, в человеке,
Они растут как монстры – шмотки… вещи…

Везде, куда ни сунься, всюду – вещи.
Себе прибавить, вычесть у другого –
Таков талант – от веку – в человеке.
Кто счет придумал, чтобы счесть предметы,
Тот знал закон спешащих в ночь столетий:
Дели чужое, чтоб свое – умножить!

Но даже если очень мало множить,
Всё постепенно покрывают вещи.
И память, озирая склеп столетий,
Не извлекает ничего другого –
А лишь неисчислимые предметы,
Сжирающие Бога в человеке.

Франческо, я скажу о человеке:
Сей создан для того, чтоб приумножить
Не свет, не милосердье, а предметы;
Лишь вещи, пожирающие вещи, –
Чтоб не осталось – ничего другого,
Когда Господь закончит ход столетий.

Нет в мире человека, есть – предметы.
Размноженные алчностью столетий,
Ждут вещи Суд Пришествия Другого.

5.12.01


ЧЕШСКИЙ ТРИПТИХ

I

В горах Богемии мне Бог сказал: “Взгляни,
Се – пращуров твоих карета и корыто.
Что было от роду столетием сокрыто,
Больным твоим глазам предстало из тени”.

Мне Бог сказал: “Смотри, живут еще и так:
Стежок кладя к стежку, не рвя друг другу горло”.
И я взглянул вокруг – печально, но не горько, –
Прозревший Одиссей несчетной из Итак –

И произнес: “Люблю. Холмы, людей, траву.
Струны скрипичной речь. Витраж и черепицу.
На круги возвращен, чтоб сердцем прилепиться.
Свершилось. Но, Господь, не это назову

Я родиной. И ту страну я не отрину,
Где во поле диком есть город Богучар,
Где чешскую мою прабабку Ангелину
Ты с глиною вчерно страданьем обвенчал,

Где человек, как зверь, увел ее от страты*,
Но зверь, как человек, всю плоть ее сглодал,
Где я всхрипел во мрак: “Каких Голгоф сестра ты!”
И родовую быль рыданьем обрыдал”!

Был день. Я поглядел на свет нагорный, ровный,
На кромки облаков, недвижимых почти.
На облики тварин**. На кровли и на кроны.
И веки затворил... И Бог сказал: “Прости”.
_________
*страта – казнь (укр.)
** тварина – живтоное (укр.)


II. VIRTUOZI PER MUSICA DI PIANOFORTE*

Дочери Анне

С семи тридцати – репетиции в местном дивадле**.
Истерзана дивная птица по имени Pеtrof***.
Девица, дерзай! Хоть в финал ты пробьешься навряд ли –
Поскольку другие расклады в пасьянсах у мэтров.

Но Бахов клавир сквозь твои прорастает лопатки,
А пальцы победны, как Людвига бедное ухо…
Прости истеричек: учихи – всегда психопатки.
Играй для долин и для кленов прощальных, девчуха!

Как странно: значительно дальше, чем мог бы, чем думал,
Окажется тот, кто, отважный, затеял попытку,
В каленый канон содержанье случайное вдунул
И музыки муку не принял за дыбу, за пытку.

Полюбим ужо эту жизнь, да уже полюбили –
Зеленую Эльбу, что здесь именуема Лабой.
Любая былинка становится плотью для были,
Когда преисполнится воли и боли неслабой.

Тем более, глянь: пол-Европы – в кармане, в остатке.
Не делай различья улыбкам чужим и оскалам.
На сердце, на горле запечатлено, на сетчатке,
Как Вагнер вдогонку скакал, бесноватый, по скалам!
____
*Ежегодный конкурс юных пианистов в г.Усти-над-Лабем, Чехия;
**дивадло – театр (чешск.);
***марка фортепиано.

III

У Габсбургов в серебряных гробах
Тщета стогорбым айсбергом горбата.
За прахом прах, за прахом – прах и прах,
Отец за сыном или брат за братом,
Со спесью на распавшихся губах, –

Безглазые, из пыльных усыпальниц
На нас, грядущих, гаснущих, глядят,
Молчаньем сотрясая Пражский Град.
Истает все. Но не прейдет парад,
Где пальцы сжали фал[л] державных палиц.

Как жаждет всякий кесарь, фараон
Притиснуть створкой устрицы-гробницы
Подол вертлявой вечности. Сторицей
Получат Сфорца, Тамерлан, Нерон.
“Где я лежу – там пуп времен, столица!”

Зачем – народы, страны, города?
И с кем была ты дольше, дольче вита,
Чтоб мавзолей иль Храм Святого Вита
Веками подпирала та орда,
Кичливая успешливая свита?

Деспоты, спите, не винясь виной...
Но будут ли за вас – о душах ваших
Молиться на свободе неземной
И Мандельштам, утопленный в параше,
И нищий Моцарт, павший в перегной?


ЗАПИСКА

Какие-то гнусы распускают слух, что у нас с тобою роман.
Гнусы всегда затачивают свои лясы: наверно, им так интересней.
Исходящие из посыла, что жизнь – непременно обман,
видимо, полагают, что поэт держит кукиш в кармане,
даже слагая “Песнь песней”,
что молитва есть ловкость слов, и реченье “Ом-ман-

и-падме-хум...”* – не больше, чем прихоть эквилибриста.
Ничтожные, они думают, что всем верховодит плоть.
Действительно, плоть смущается, едва коснусь твоего мониста.
Но те, у кого язык не отсыхает полову молоть,
ничего не знают про трепет, что в трижды триста

крат сильнее, чем от земного касанья тел.
Что вершина уз – в засловесном струме или, точнее, ритме.
Именно здесь – родство родства, недоступное тем,
кто никогда не ступал по бритве,
по ребру речевому острому, в темноте,

в коей отчасти мы все пребываем.
“Упорядочить ритм” – указали китайцы древнейшие – вот,
что единственно, в самом-то деле, достойно беседы за чаем.
Только тот, кто постиг соразмерности длин и длиннот,
на глагольное царство меж нами венчаем.

Не придумано звука и знака, не сыскано жеста,
не именована общность, доселе не назван храм,
о котором лишь нам известно, сестра, невеста.
...А ежели встретишь кого из тех, передай: пусть идут к херам.
Ибо только там, где помыслы их, только там их место.
_____
*“О камень драгоценный в цветке лотоса...” – начало буддийской молитвы


ЛЮБОВЬ К БУДДЕ

Когда Сапарвати играет в гляделки с нефритовым гребнем
и черные пряди
не холит – когда – между гребнями гребня,
душа ее шепчет: ты где, Гаутама?
Я знаю: ты здесь, Гаутама.
Глаза твои вижу, но где же ты сам, Гаутама?
И шепот души Сапарвати
струится – как пряди – меж гребнями гребня.

Любовь к Гаутаме возможна лишь там,
где исторгнута плоть из пространств поцелуя –
как ком перламутра – с песчинкой – из чрева моллюска.
Любовь к Гаутаме – лишь там, где изъято желанье.
Но ты же – земна, Сапарвати,
тебе за предел – не продлиться.
Забудь Гаутаму, забудься, стекая
меж гребнями гребня.

Нефритовый гребень
глядит в золотые глаза Сапарвати…

22.06.01


***

Подобно чернецу, что ночует во гробе своем
и, воставше от сна,
во еже утреневати и славословити державу Господню,
вглядывается вглубь ночного лежбища
в тревожном удивлении,
поскольку вновь
мимошедшее время нощи
прошло без напасти от всякого зла противна,
ты смотришься в зеркало,
каждый раз обнаруживая в лице
умножение осени:
седеющие патлы, редеющие зубья,
увядающая кожа, потухающие глаза.
Тело отпадает от сущности.
Ты согласно приемлешь все,
ибо жизнь есть медленное
расставание с оболочкой,
отторжение ненужной,
тщетной, мешающей плоти…
Но глаза! –
глаза должны произрастать светом,
и, к полному окончанию, в пределе –
после отпавшей навек плоти –
от тебя должны остаться одни глаза,
вернее, суть глаз – их выращенный свет.
так что же
ты смотришь, тосклив, –
когда Господь воздвигл тебя
в нечаянии лежавшего
и по сне нощнем возсиял тебе день б е з г р е ш е н…
но ты движешься в направлении,
противоположном заданному,
ты – не справляешься с назначением.
Сморкаясь или шкрябая щеткой по останкам резцов,
выскабливая тупым лезвием щеку или шею,
вспомни – хмур –
зачем тебя прислали сюда,
и, под занавес осени,
сиречь к паденью снегов
запали –
в о з с и я й – свои глаза!


CОН О ХРИСТЕ
Вольфгангу Казаку

...А под утро видел во сне Христа:
В светло-сером, плат – вишнев – на плечах.
Он молчал. Словно совесть моя – чиста.
А я знал, знал, что – нет, не чиста!
Но укора не было в долгих Его очах.

Он стоял от меня в двух иль трех шагах.
А за Ним – стояли ученики,
Благодать покоя в скрещенных держа руках.
И меня оставил мой грех, мой несносный страх!
...Но коснулась влага моей щеки.

И хотел воскрикнуть я: “Иисус!
Все, что чаял я сердцем обресть, – есть Ты!”
Но не вышло слово из терпких уст,
И застыл я, плотью недужной пуст,
И сковала тяжесть персты.

И, глаза разверзнув, дрожа, как телок, –
Я, с ушами, полными слез,
В полутьме дышал в кривой потолок
И, ликуя, напрасный, постичь не мог:
Ты о чем мне молчал, Христос?

О ничтожной плоти, о грешной слепой душе,
О несчастной моей земле,
В нищете прозябающей, как в парше,
И почти забывшей Тебя уже?
О Вселенной, скулящей во зле?

Да, мой Боже, я тоже – всему виной!
Да, Господь, я собой – прежде всех – казним!
В это утро, Вседобрый, Ты был со мной.
Но не знаю, как дальше мне быть с собой,
Что мне делать с миром моим?

16 июля 2000 г. от Р.Х.


КАМУШЕК
Песенка калики

Стоит наш батюшка на камушке,
Под кровом бора – как во храмушке.
Как столп, как крест, как Спас-на-кровушке.
И «Богородицу» поет.
Стоит наш батюшка, наш дедушка,
Приходит к дедушке медведушка
Сухарика отведать, хлебушка,
В ладошку влажный нос сует.

Ай, свиристят, щебечут, цвенькают
Пичуги! И пеньки с опеньками
Обсели, а бельчата спинками
У старцевых мелькают ног.
Пусть распрострилось семя змеево,
Крепчает дело лиходеево, –
Да диво дивное, Дивеево,
Намолено среди дорог.

А с дедушкою – Божья Матинка!
И, даром что спина горбатенька,
За грешников молися, батенька,
Господень умаляя гнев.
Когда б у старца Серафимушки
За всю за Русь достало силушки
Молиться, не смыкая крылушки –
Два века словно тыщу днев!

Где веют промыслы бесовския,
Там плачут ангелы Саровския.
Но живы серафимы русския,
Покров – их до поры таит.
Повырастала снитка-травушка,
Где стынет борушка-дубравушка.
Хоть нет того на свете камушка,
Да батюшка на нем – стоит.

5 мая 2003


ПЯТНИЦА ПАРАСКЕВЫ

Прасковья Иванна Ромашкина
в пятницу, второго мая две тысячи третьего года от Рождества Христова
оделась нарядно:
в синий (как небо) платочек,
зеленую (как лес) кофту,
черную (как земля) юбку.
Мы с Юрком подсели к ней на лавочку
у целительной купели Серафима Саровского.
– Вона, кака у тебя борода-то, а лицо молодое, – сказала мне
Прасковья Иванна. – Ты с какого года будешь?
– С пятьдесят девятого, бабушка.
– А я – с шишнацатого, – сказала Прасковья Иванна
и улыбнулась во весь однозубый рот.
– Сорок три года разницы. И мне столько же. А всего…
– Осьмдесят шесть! – не без озорства воскликнула Прасковья Иванна.
– Бабушка, купаться будете? – спросил Юра.
– Из ведрышка. Меня сноха польеть.
– А давайте мы вас сфотографируем!
– Мне бы – с батюшкой Серафимом…
Юра и снял ее:
возле большой иконы преподобного Серафима,
опирающуюся на палку.
Двое: не плоть от плоти, но дух от духа.
И еще Юра снял:
то Прасковья Иванна смеется со мной,
а то – я с ней,
то Прасковья Иванна с сыном Иваном («главный на заводе каких-то агрегатов»),
внуком Иваном да снохой Еленой,
а то – все мы, двенадцать харьковских паломников,
вместе с семьей Прасковьи Иванны
(попросили дядечку нажать на кнопку);
мы – уже послекупельные, со взъерошенными ветром мокрыми волосами,
и Прасковья Иванна –
в синем (как небо) платочке,
зеленой (как лес) кофте
и черной (как земля) юбке.
…Фотки мы теперь отошлем
в село Абрамово Арзамасского района Нижегородской области,
благо, почта нынче работает хорошо,
послание дойдет быстро: днёв за пятнадцать-семнадцать –
из Харькова сначала через Киев,
потом через Брянск,
затем – Москву, Нижний, Арзамас…
И будут у Прасковьи Иванны Ромашкиной
стоять на полочке снимки:
она у целительной купели –
с сыном Иваном, внуком Иваном и снохой Еленой,
и отдельно – вдвоем с батюшкой Серафимом –
на веки на вечныя. Дух от духа.

8 мая 2003


***

Смерть спит и видит нас во сне. Во сне
из шороха, из шепота, из шелка.
К зеленой, к ели ластимся, сосне,
по-детски величая радость: “Елка”!

Не снег, не иней цепкий нынче с ней –
она в дому; защелкнута защелка
дверная, и, сгрудясь верней, тесней,
дивуемся: дрожит лесная челка.

Смерть, спи, покуда – всласть. Ведь нам дежур-
ный погляд твой теперь не к настроенью.
Так спи, как спит обжора абажур,
насытившийся теменью ли, тенью.

Нам – надо ладить праздник. Привечать
мальцов. Ловить тепло, топыря пальцы.
Пока в стекляшках множится свеча –
спи, смерть, не возникай, не просыпайся!

1999, Старый Новый год


***
А.Шапошникову

Шелестела трава, шелестела трава,
Шелестела трава, шелестела трава.
И над тою, иссохшей, травой-муравой
Свет Невиданный встал заревой, мировой.

И на черный залив, и на скальный разлом,
И напрасный народ, проживающий злом,
На хмельные дворы прозябающих сел
Этот Свет, этот Свет, снизошед, снизошел.

Не лавина, не ливень, не лава, не сель –
На ладони долин, небывалый досель –
Света Свет – не затменье, не кара, не сень –
На кривой Карадаг, Коктебель и Тепсень.

Шелестела трава, шелестела трава,
Замыкая в молитвы – немые слова,
У библейских оврагов двугорья Верблюд
Горней яви – земной удостоился люд.

Облак радуг верховных возник, боголик,
К ликованью безродных калек и калик,
К онеменью ментовских позорных волчар,
Окормлявших себя и своих янычар.

То Аллах в небесех, Иегова иль Спас?
В ковылях – ковылявший – застыл козопас,
Уголовная падаль, полова, отстой –
Устремилась ко Свету душонкой пустой.
...Что еще Тебе мнится, Всеведущий, в нас,
Коль, слепых, вразумляешь такой красотой?

2-4 августа 2000


НА НАПИСАНИЕ ПРОСКИНИТАРИЯ*

Пустырь ли я, кустарь ли я –
очкаст? лучист? многоочит? –
я в явный скит проскинитария
живую тайну заточил.

Она ж – жива и заточенная,
навродь печерского ключа,
где хлещет белое сквозь черное
и кровь аскезы горяча.

Она живет, как будто родина,
большая, нужная страна,
чья подгородняя смородина
красна, черна, страшна, странна.

За все блуждания-скитания
винюсь вечернею виной,
но скиния проскинитария
уже, навечная, со мной.

Я жажду детского и умного,
Христос мне видится во сне.
Ель, Елеонская игуменья,
струит псалмы на сердце мне.

22.08.2003
___
*Очерк «Веселыми ногами» (Записки паломника)


НА “АННУ ТЕПЛУЮ”*

Бабка в валенках,
Согбенная, идет.
Бабка маленька –
Сквозь город-идиот.

Людный, каменный –
Да пустыни пустей.
Ад в нём – пламенный,
Ан холод – до костей.

Зимней шапкою
По августу трясти?..
Губы шамкают,
Иконочка в горсти.

Цветик аленький –
Аргоновы огни...
Бабку маленьку
Спаси и сохрани!
____
*7 августа по нов. ст.


ЛИСТОВКА

Плачь не плачь, только кроме Содома
Нету детушке иншего дома,
Нету матушке прочего града,
Где бы не было блуда и смрада.

Во родимой земле – как родимцы –
Блядословы, убивцы, мздоимцы.
Меж собой выхваляются, жутки,
Эти ушлые чада Анчутки.

И язык не отсохнет на слове.
На их рылы взгляните, панове!
На невинные зенки-сусала…
Только это – не наше ль зерцало?

В черноземах своих – оккупанты,
Саранча, паразиты, мутанты,
Равнодушные к Божьему Слову,
Что мы сеем? Разруху, полову.

…Эх, рвануть бы куда – без оглядки!
Собирайте, страдальцы, манатки!
Кинем здесь эту свару и свору!
Гей за счастьем, голота, – в Гоморру!

13.05.01

ВУРД И ГОЛОВА
(Памяти Г.Г.)

Приношение Николаю Васильевичу

Душа Вурда есть кость.
Плоть Вурда есть то,
что Вурд ест.
А Вурд – грызть
свой люд.
Люд, стал-быть, – мертв?
Но кто бы бе
течь газ и врубать свет?
Потому люд
не мог-бысть
мертв
весь.

Вурд люду свому есть Отец
und
люду свому он есть и Мать.
Вурд не есть ответчик,
Вурд ist
истец.
Вурд
народ свой
уметь имать.
Скор
народу придет
крестец?

У Вурдовых ног
всегда быть чернь.
Над чернью – сверх чуть –
клубится серь.
Массажь ей мозг
и кус ей – в рот!
Ведь серь – та ж чернь,
но – наоборот.
Вурд тож
есть чернь и серь,
но нынче быть Вурдом – его черед.

Вурд рек: «Иго
мое – благо, а бремя мое – легко».
Ан всё обло у него – аки фига,
Болт – от компании «Вурд и Ко».

Вот – нужная жидкость Вурда, лак, –
Чтоб крыть
всяку стебль
кривд-неправд.
Из ящика песнь
вдруг:
«Вурд – люда зрак
и для люда злак!
Вурд люду – гуру и друг!»
А люд ящику рад,
Ведь ящ.
люду-народу – дар.
Вурд сквозь ящ.
лезет к народу в дома.
Люд, вурдоедомый, стенает,
но терпит, подл.
Ибо суть его – страх,
то есть чумы чума,
обставшая слева и сзади,
изнутри, над и под.

Вурд же – сверхподл,
и серых ядущих стращает падл
отлучением от
едомого люда тел.

Но сам Вурд знает свой самый страх:
вдруг ударяет гонг –
адз! –
э! – является Голова.
А за ней – грядет иных
отсеченных голов рать.
И тогда,
галушками губ шевеля едва,
Вурд начинает водяру
не есть, а жрать!

Вурд – быстр,
чтоб увидеть стекляшки дно,
свою совесть увесть в пустыню,
а страх испустить в Китай.
Но Голова является –
адзе – адз! – всё одно
и говорит, синея:
«Тело моё – сожрал,
тогда вот – своё отдай!»

17-18.04.2002

***

Ревнитель по Боге, ответь, для чегошеньки страх?
Себя надоумлю: боязнь – может быть, запятая,
И вверх восклицательна. Здесь – аллегорья простая:
О райских взыскующих кущах, эдемских кустах,

В которые, ужас изведав живой живота,
До стенки дойдя, претворяясь, душа устремилась
И смертыньки доброй лакает свободу – как милость,
Как ласку, взирает на землю: ну вот же, вот та

Питала меня и пытала, недолгое мясо
Неловкого тела водила по зыбким путям –
Неужто вот та? Да, вот та, да, вот та, и вот там –
Не ведая часа…

Но ежели страх – это просто и только спина
Глазастая, жалкая – холод Орфея в Аиде,
Тогда ты не бросишь испугу калёное: выйди!
Тогда ты и есть – подземелье, обрыв и стена.

25.05.2001


***

Не проспи свою смерть,
не проспи, не проспи, не проспи, говорю.
И Григорий Палама нам то говорит.
Не проспи, как проспал-просыпаешь – живую зарю,
Что – к заутрене – в небе горит.

Как проспал-просвистал золотистые дни
(Золотые?), так смерть не проспи.
Там такие начертаны светы-огни!
Бди! Последние зубы сцепи!

Там такая, быть может, грядет благодать,
Что – ни в сказке, ни даже – пером!..
И всего-ничего заповедано: ждать.
И молиться. И бодрствовать, слышишь, не спать!
И луженую глотку со страху не драть:
“Эй, паромщик, когда же паром”?

Ты представь, что за всю-перевсю хренотень,
Оттого, что тверез, а не спишь,
Разорвется завеса: сквозь жизни разверстую тень
Смерти свет сокровенный узришь!

Значит, стоило, стоило, стоило, стоило ждать
И рождаться, и мучиться-жить!
Даст ведь, даст! Отчего же не дать?
…Хоть – в полглаза! Хоть каплю испить!


***

Я – не справился. И чаю: впредь меня не посылай
В этот мир, где различаю только гогот, вой и лай.

А такое же – назавтра ожидается, и впредь.
Кончен гон у аргонавта – поперёк волны переть.

Ходют, глядь, тиранозавры, веют гогот, лай и вой.
Я сегодня – жив, а завтра – расплачуся головой

За свою больную душу, за печаль – к тому, кто сир.
Трушу, жизнь трушу, как грушу: глядь – вокруг не сад, а тир.

Глядь, уже готовят вертел. Где же ты, Ветеринар?
Только – небо, только – ветер, только радость плах и нар.

Никаким скотам не ставлю никаких делов – в вину.
Так бы им и кануть – стадом – в надлежащую волну.

Где Ты, Врачу?.. Вседержитель, покажися из-за штор!
Погляди, как вянет житель, выйми пламенный мотор

Из груди али из заду – у того, кто день-деньской
Пробавляется – в надсаду – вкусной кровушкой людской!

Их – в грядущем мезозое – сделай сочною травой
(Пережеванной козою), а меня – уволь, уволь!

Был я, был я тараканом – предпоследнего раза!
В чорну щёлку тихо канул, не мозолячи глаза.

А теперь я буду Буддой, растворившимся ни в чё,
Простираясь сквозь остуду: жёлтый шёлк – через плечо!

Октябрь 2001


***

Посреди непотребного стёба
Я стою, как неузнанный Ной.
Охреневший от Божьего взъёба,
С незамоленной свинской виной.

А вина-то моя виновата –
В ближних плачах и дальних слезах.
Паче совести нетути ката.
Перспектива у тех херовата,
Кто не слушал, а «токмо писах».
И срывается снежная вата,
И ума проседает палата,
И седеет печаль – в волосах.

Вот-те путь! И не надо инова,
Покаянья стезя – не нова.
Лишь за нею
грядёт vita nova…
Но страшуся планиды Иова,
Плачет ивой моя голова.

Всё – взаправду, дословно-серьёзно.
Запоздало себя сокруша,
Что рыдаеши – сумно, послёзно –
Моя глупая, злая душа?

7,10 мая 2002

***

(Песенка про ослика)

Ирине Хвостовой,
Дмитрию Сухареву

Спасаемся или пасёмся?
Доколе? Куда? И на кой?
По сёлам несётся позёмка.
А ослик – кивает башкой.

Рысистый зверина ушастый –
Не мучил бы слабую плоть
И в дебрях не рыскал, не шастал.
Но если сподобит Господь...

Ослепший от снега ослище –
Как вечный задумчивый жид –
Он счастия, знамо, не ищет,
Но всё ж, не от счастья бежит.

Ведь ночь – неотступна. И дикой,
Промозглой тревогой горит.
...Жена говорит: «Погоди-ка!»
Но муж – «Поспешим», – говорит.

Скрываться... надеяться... деться...
«Иосиф, постой!.. Он устал!» –
И с крупа слезает. И хлебца
Подносит к щекотным устам:

Нелепый, несуетный ослик
Лепёшку пустую жуёт
И слышит космический оклик,
И тычется в бабий живот...

Бывает: откусишь печенья –
От ближних щедрот, не по злу –
И высшее предназначенье
Открыется в карме ослу.

И в радость – родство иль юродство,
И жисть – не сатрап, а сестра!
И хочется быть и бороться,
И ухи – на стрёме с утра.

Мы – босы, но светом одеты
И шепчем, коль вьюга сечёт:
«О, пазуха Господа, где ты?
Ты есть, и страданья – не в счёт!»

И дадены Отчие хлебы,
И, значит, Малец – защищён.
В соломе, во Славе, во хлеве!
Во хлеве, а где же ещё?!

22.04.2002




 

точка встречи - ГОРИЗОНТ

40 лет спустя

Горы море люди деньги любовь память жизнь

напои страждущего

Су Ат (в переводе с тюркского - водопой)

символично, что ущелье, по которому течёт р.Су Ат, называется БАКСАН.

с 1 по 9 мая 2004 г. в Крыму, на реке Су Ат состоится сбор всех считающих себя хоть как-то причастными  к турклубу "Горизонт", посвящённый сорокалетию его основания.

В программе сборов: встреча, парады в честь торжеств и празднеств, походы (радиальные и, кто хочет, не очень) на яйлы (Тырке, Демерджи, Орта-Сырт и др.), скалолазание, пещеры (Су Ат протекает рядом с Караби яйлой, полной полостей :-), торжества, песни...

при себе иметь: палатку, спальник, матрачку, верхнюю и нижнюю одежду, обувь (включая скальную), шапку, систему, карабины (без патронов), фотографии о том, что было и про то, что есть (кто может, про то - что будет), еду и питьё, можно взять компас.

А 29-30 мая под Харьковом, на реке Северский Донец состоится разбор Крымских сборов.

более подробную информацию смотрите на страничке информации.