Мы рады приветствовать Вас на странице, где Вы сможете познакомиться с некоторыми произведениями Станисла Минакова

Название раздела=
ДВЕ ПРОСТЫХ ПОЭМКИ

ПЕТРОВ ДЕНЬ
Поэма – поминовение



…Потом я узнал, что 12 июня каждого года*,
в Петров день, женщины села Прелестное,
что под Прохоровкой,
выносят из хат столы с едой-питьем
и поминают павших своих…
Но прежде – были потрясения от встреч
с гравюрами Станислава Косенкова.
Я помня себя юнцом, остолбеневшим в выставочном
зале перед триптихом «Прохоровское поле».
Уже тогда во мне торкнулось ощущение неизбежности
Будущей встречи с Художником.
Уже тогда меня рвала к себе душа,
с такой трудной, мучительной любовью
несущая в себе эту землю, ее бугры и овраги,
ее хлеба и ветлы,
ее память.
12 июля 1986 года я впервые поехал в Прелестное.
Я ехал туда вместе с Косенковым…

_____
*12 июля 1943 г. – день танковой битвы
на Прохоровском поле.



***
Посвящается
Станиславу Косенкову

Мать вынесет стол
во пшеницу густую,
тяжелую (вот ведь
какая тяжелая выдалась –
к колосу колос),
и стулья щербатые
вынесет Мать
и поставит
на стол фотокарточку сына
зеленую
в старенькой рамке,
и вспыхнут
на белом квадрате стола
картошка, редис,
пара луковиц рыжих –
извечные звезды земные –
и хлеба коврига
тяжелая ляжет на скатерть,
со звоном пространство
вокруг замыкая.
Мать сядет за стол.

И, протезом скрипя
(две «Славы» – на сердце),
сосед подойдет
с бутылкою
белой.
– Помянем Петра. –
И бутылку поставит
на скатерть.
– Эй, парень
(это – мне, я – прохожий),
садись,
вот – Петра помянём,
ее сына. –
И горькой
плеснет по стаканам…

– За Петра… и за всех… –
И выпьет.
И с хрустом
редиску зубами расколет.
И звякнут
две «Славы».
Я выпью.
Пригубит и Мать…


«…уже нам сде пасти…»
Повесть временных лет

Ну, знали ж – утром начнется.
Помылись, исподнее чистое надели, побрились.
Письма понаписали. Расквитались, значит.
И все, как пуповину перегрызли,
что с жизнью соединяет.
Веришь, такое в лицах что-то было,
ну, готовность. Пойти, мол, и погибнуть.
Вроде – ни дома уже, ни семьи, ни хрена.
Как будто уже там.
Насчет курева спросишь,
а он кисет протягивает, глазищи серые-серые,
и словно сквозь тебя вдаль глядит.
Мороз брал!


Овраги… Морщины горестные.
Великие, горестные, скорбные
на скуластом, смуглом, строгом лике земли.
О, враги, басурманы, супостаты,
плоть живую земли терзаете за что
рождающую, извечную, горестную…
Сколь уже угомонилось вас тут,
о, говорю, враги, чужеземцы, захватчики, оккупанты.
Доколе ж мучить вам
лик земли этот светлый,
трудный, обветренный, черный, великий, горестный,
о, говорю, враги…


«…куряни сведомы кмети:
…пути им ведомы,
яруги ми знаемы…»
Слово о полку Игореве

Ну, а я тыняюсь, места себе не нахожу.
Уже заполночь к комбату пришел:
так, мол, и так, –
с начала войны родичей не видал,
а они тут, в Прелестном,
прелестнинский я товарищ майор.
А он: «Ты что, язви тя в кочерыгу,
Не мог сказать раньше?»
Короче, дал сорок минут.
Я сразу в танк и погнал!
И командир со мной.
Ну, я ж тут все как свои пять пальцев.
Где овражек, дубравка.
Прем по кратчайшей, и – на: упираемся в хлеб.
Бей меня, чую – батя сеял!
Разворачиваюсь – в объезд.
А командир орет: «По хлебу гони, дура!
Не успеем! Под трибунал хочешь?»
А я как рявкну: «Моя тут родина! Мой хлеб!»
…Ну, в хату залетаю, спросонья не поймут
ничего. Дочка – малая, лепечет что-то про куклу.
А жинка к печи притулилась
и молчит сидит, молчит.
Батя, говорю, где?
А он у кума, на другом конце.
Срываюсь, – туда! Сажаю его в танк,
время ж идет. Но поговорили хоть чуть.
А у околицы: ты, говорю, хлеб сеял?
Я, говорит.
…Успел я, однако, в срок. В сорок минут те.
Из танка вылезаю, руку разжал, а там –
три кусочка сахару, замотанные в бинтик.
Слиплись.
Гостинчика брал доче.
Да так и не отдал,
забыл…



«И бысть сеча зла
и мнози падоша…»
В.Мономах. «Поучение»

И врезалась
сталь в сталь.
Огонь в огонь.
Дух в дух…
И машины в упор изрыгали смерть.
И горели
металл,
и земля, и мышь, и человек.
И был неразличим
в грохоте, лязге и скрежете
вопль человечий.
И обугленные птицы
не долетали до Псела…

И горело Поле.



Что ж ты, немец, робишь?
Каждый день твои кишки на штык мотаю,
зубьми кадык твой грызу,
пальцами глаза твои ломаю.
А как я к дитям своим
убийцей ворочусь?
Мне их людьми ростить,
а ты, курва,
человека во мне вытоптал.



«тма бысть по всей земле,
якоже дивитися всим человеком,
солнце бо погыбе,
а небо погоре
облакы огнезарными…»
Ипатьевская летопись

…И к полудню,
когда уже пали те,
что вступили в битву
первыми,
когда из колодцев окрестных сел ушла вода,
к полудню
настала ночь.
И теперь только чутьем
в дыму и копоти
каждый угадывал его
и убивал…
Потом пали вторые,
и третьи пали,
и
он дрогнул,
и остатки его
покатило вспять…

Долго еще
в огненном ветре
пеплы
пытались и не могли
приникнуть к земле…




Мне тогда сон был:
Стоит на обрыве кровать.
И я на ей лежу.
И камень на груди у меня.
Я камень глажу, прижимаю:
«Петенька, Петя мой!»
А сверьху ворон на камень сел.
И он этот камень
по кусочку щиплет, как булку.
А я: «Кыш, – на него, – кыш!»
И обнимаю камень-то, аж грудь больно.
И все: «Петенька, сынок…» До слез.
А смотрю: Петя из реки сеть вытаскивает.
А сеть пустая! Ну хоть бы рыбиночка!
А лицо у Пети – чистая тебе крейда*!
А молонья как дасть в ракиту!
Ракита та и погорела.
И навродь – я в хате уже.
И все на кровати лежу.
Гляну – а крыши надо мной нема.
Одна неба светлая.
И Петина карточка туда идет,
вверьх.
Прям как на стене висела, –
в рамке, с рушничком.
Плы-ывут.
А рушник тот оторвался
и полетел себе, полетел беленький…
Такой сон.




Как нады полем шизый се-
да шизый селезень летел,
да шизый се гегеге-ге гелезень летеллл.

Ой-да ты куда, ку-уда, куда лети-
да куда ле гегеге-ге ти-
гигиги гитишь?

Я лечу, а лечу-да-лечу во
во мою-твою родиму сытаро-
сытаронушку гугугу-гуу.

Ой, ты ши-
гыгызый, да ты
возими мененя-да, се-легезень с собой.

Как
я возьму тебя
я возьму уби-
ого-ой-да как
я возьму уби гигитова тебя…




Вы,
нивы сожженные,
скажите полынное слово,
«не ваю ли вои»**
легли в это Поле?
Не ваю ли вои
в крови своей праведной плавали?
И вы,
небеса,
чернея губами оплавленными,
осипши от воя,
ответьте, ответьте, –
не ваши ли воины?
Яруги, лощины,
от пота и кровищи волглые,
и вы
не молчите!

Не ваю ли вои?..
Их
не
различить
в невозвратной неволе.
Но память Отечества –
Поле…



…И долго мы будем
сидеть за столом
меж хлебов
и небес.
У дороги мы будем
сидеть.
«Ну вот, Петю
и помянули…» –
тихо вымолвит Мать.
И руки на скатерть положит…




Над Полем
в полуденном
медленном небе
фотографии павших
над Полем.

Белые рушники…
Белые рушники…
белые… белые…

август 1986
_________
* Крейда – мел (укр.).
** «Не ваши ли воины?..» (Слово о полку Игореве).

ИМЯРЕК

…Но легкость эта мне страшна:
как перекати-поле
скитаюсь по ветрам,
не помня о корнях своих.

И оглянуться страшно –
я не узнаю пращуров
в глухой толпе веков,
не различу
имен,
судеб
и лиц.

Фамилия моя…
Мне батя говорил, –
Отец его отца был плотником.
В роду все мужики
все мужики
сплошь были плотники,
работали дома
по белгородским селам.
А дед мой, Тихон
Алексеевич, пошел в депо, –
подался в слесаря…
Он помер,
когда было мне пятнадцать,
но имя прадеда
оставил
в отчестве своем.
Хоть имя…
Трогаю гортанью:
А-
лек-
сей.
Бесплотный звук.
Ну хоть в него
вцепиться.
Держаться
хоть за звук.

И в этой стороне,
где мать, –
почти что темь.
Лишь два лица
мерцают издалёка:
Анна Михална – бабушка моя,
И мать ее – Анисья Вячеславна.
Приезжую «полячку» Ангелину
Все
кликали Анисьей
в Богучаре.
Не здесь ли
в род
мой
эта песня забрела?


Ой, д-над рекоойгу, д-над ваадой
туман занима-а-алысааа..
Ой, д-на брата брат с вайною
са-би-ралысааа

Сабиралса, саблю то-о-чил.
Точил-вострил белую сабеликуу.
Точил-вострил белую сабеликуу.
И с крыльца сваго смуурен сошед,
у порога спатык-нулыса,
у порога спатыкнулыса,
и упал он – на саблю гырудь-гу…


В сорок втором
(боярышник багровый над оврагом)
они ушли в леса из-под расстрела –
все женщины мои.
Спаслась и мама
моя, тогда – семи годов.

Голодная зима в худой сторожке
(а с Волги благовест
над родиной вставал),
мышиным писком шевелился пол,
и по ночам впивались грызуны
в ладони зябнувшие. И неотвратимо
вползала серая, немыслимая жуть –
туляремия…
Анисью схоронили под окном.
Промерзший чернозем окаменелый
скребли две дочери
поломанною ложкой,
изгрызанными пальцами. Февраль
седой… Анисью схоронили
под окном.

Могилу
через ночь
разрыли волки:
луну студеную царапал зверий хрип
и разрывалась полночь косным хрустом.
Две женщины
стояли, онемевши, у окна, и мама
моя, тогда – семи годов…


Ой, д-над рекоойгу, д-над ваадой
туман занима-а-алысааа..
Ой, д-на брата брат с вайною
са-би-ралысааа
Ой, д-на брата брат вайною
са
би
ралсааа…


Боярышник багровый над оврагом…


Два дуновения:
Анисья,
Алексей.
Две слабых паутинки,
два сомкнувшихся
во мне
исконных русла.
Но кто
там раньше?
В темноте –
кто вы, мои начала?

Ни глаз
и
ни имен.

– Эй, – крикну, – кто-нибудь!
Откликнись, назовись!

Ни глаз
и
ни имен.

И мне,
и мне
стоять потом
меж них,
меж плотников,
в роду.
(Чуть ближе, чуть левее.)
Для прасынов –
бесплотным имяреком?
Но я ведь –
боль и плоть!
Я,
я конкретный,
есть!
Бесценен опыт мой:
судьбой своей
связую «до» и «после».
Я
есть!
Эй, дальние,
вас кличет
рода кровь!
Я был,
запомните меня!
Не только имя –
Глаза,
судьбу
запомните!
Запомните
меня!


…И дочь с разбега падает в траву.
Лохматый мой, мой русый одуванчик.
Из всех имен
слагает
только – «Аня».
Свое лишь имя.
Краткий этот звук.
Хохочет
дочь.
И падает в траву.
И одуваний пух
наивный –
на ресницах.
И всходят,
длятся, высятся, живут
мои глаза
в ее глазищах синих.
…И долго небо падает в траву…

Ой, д-на рекоойгу, д-над ваадогь
туман занима-а-алысааа…
Ой, д-на брата брат…

август 1986
 

точка встречи - ГОРИЗОНТ

40 лет спустя

Горы море люди деньги любовь память жизнь

напои страждущего

Су Ат (в переводе с тюркского - водопой)

символично, что ущелье, по которому течёт р.Су Ат, называется БАКСАН.

с 1 по 9 мая 2004 г. в Крыму, на реке Су Ат состоится сбор всех считающих себя хоть как-то причастными  к турклубу "Горизонт", посвящённый сорокалетию его основания.

В программе сборов: встреча, парады в честь торжеств и празднеств, походы (радиальные и, кто хочет, не очень) на яйлы (Тырке, Демерджи, Орта-Сырт и др.), скалолазание, пещеры (Су Ат протекает рядом с Караби яйлой, полной полостей :-), торжества, песни...

при себе иметь: палатку, спальник, матрачку, верхнюю и нижнюю одежду, обувь (включая скальную), шапку, систему, карабины (без патронов), фотографии о том, что было и про то, что есть (кто может, про то - что будет), еду и питьё, можно взять компас.

А 29-30 мая под Харьковом, на реке Северский Донец состоится разбор Крымских сборов.

более подробную информацию смотрите на страничке информации.