Мы рады приветствовать Вас на странице, где Вы сможете познакомиться с произведениями Станислава Минакова

Название раздела=
ЛИСТОБОЙ
1993–1997

название цикла=
ЕЛЬ. РОМАН
Цикл


±±±

Я думать буду о тебе
И дни, и ночи напролет.
И что-то, может быть, в судьбе
С тобой у нас произойдет:

Невнятное волненье крыл
С нечаянным свеченьем глаз,
Как будто кто-то приоткрыл
В иную волю тайный лаз

И общей истиной облек
Скитания двоих калек...
А может быть, твой лик далек
На “никогда” – на шаг – на век.

Не мука, скажешь, – блажь да чушь.
Но, как страдатель, что хотел,
Сорвавшись, выйти за предел,
За несплетенье тел и душ,

Я буду бечь из тупика
И дни, и ночи напролет.
И хриплый Гайдн огонь прольет
В слепую душу мотылька.


ХАРЬКОВСКИЙ РОМАНС-94

Не уезжай в Америку... Недуг
Чужое небо тоже не излечит.
Повсюду неразлучны чет и нечет.
Не уезжай в Америку, мой друг!

Там рая нет, там – тот же неуют,
Хотя и слаще, видимо, повидло.
А то, что тут нетленны смрад и быдло, –
Не бойся... Может быть, и не убьют.

Есть выход в хлев, но ты меж нас – затем,
Чтоб рассказать, как Моцарт в альте стонет,
Как певчий Бах в хоральных рощах тонет,
И льнут к музыке лики хризантем.

Мой глупый пафос, он – от слез, от слез,
От неизбывной гибнущей надежды.
Мольба сокрыта под костром одежды –
Как шут, как осень. Но болит – всерьез.

И потому – молю тебя! Мне жаль
С твоей рукой мгновенной расставаться.
Пусть волен лист от ветки оторваться,
А ты – останься здесь, не уезжай...


±±±

Дуэт альта с виолончелью
Похож на озеро
В котором вместе отразились
Дуб и Ель


***

Не думай ни о чем –
Что будет, то и будет.
Кто свыше наречен,
Того – и снег разбудит,

Возьмет из забытья,
Где горе горевало,
Из черного провала –
В ладони бытия.

Горючим первачом
Февральский холод пьется.
Не думай ни о чем.
Откуда что берется –

Земных ответов нет.
Дарован, безначален,
Сочится вещий свет
Из неземных венчален.

Какого лада ждать
В хоромах снегопада?
Смеяться ли? Рыдать?
А мне – и то услада,

Что гладишь по щеке
Озябшею ладонью
На клятом сквозняке
Судьбу мою долдонью.

Исход – не изречен.
А снегопад – бездонен.
Не думай ни о чем.
Не отводи ладони.


±±±

Бердяев жил в Люботине,
Григорий Саввич* – в Бабаях.**
А где же поселиться мне,
В каких провидческих краях?

В каком пророческом углу,
Какой мыслительной норе?
Из печки выгребать золу
И думу думать на заре,

Что всё, конечно, тлен и прах,
Но всё ж, не всё есть прах и тлен.
И ежели привстать с колен,
Окажешься в таких мирах,

Пронзительном стеченье утр,
Где снег евангельский валит,
Где слышен шепот всех молитв
И пенье мантр, и чтенье сутр,

И свет живой дрожит в окне.
... Возьмем хатенку на паях
В ведическом Люботине
Или библейских Бабаях.

И узрим или же узрим
В своем дому, в своем уме, –
Чего не зрят Париж и Рим,
И Киев, сущий на холме.

Я крикну узнице одной,
Меня разящей, как гроза:
«Уедем, женщина, со мной!»
И поцелую три раза.

«У нас с тобою Бог один,
И зелены глаза твои!
Уедем, дроля, в Люботин!
А коль не хочешь – в Бабаи!»

___
*Григорий Саввич – Г.С.Сковорода;
**Люботин, Бабаи – населенные пункты Харьковской области


±±±

У зим бывают имена.
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
И я порою зимней, длинной
Влюблялся и сходил с ума...
Давид Самойлов

Я придумаю самую лживую лжу,
Только имя зимы никому не скажу.

Образком сокровенным в груди затвержу
И скользну под колоду подобно ужу.

За щекой утаю золотым леденцом,
Сигану в полынью, да и дело с концом.

И на дне-глубине буду имя катать –
Сладостраст, страстотерп, суеверен, как тать.

Коль дарована радость, о ней и радей,
Хоронись, как от сглазу, от добрых людей.

Не сумеешь сокрыть – завтра будешь спасать.
Ведь начнут помелами часами чесать:

– Говорят, у него... Говорят, что она...
– Отойдите, собаки! Какого рожна!?

Имя тайной зимы я скажу лишь Тому,
Кто меж нас, но над нами. Ему, Одному.

В храм войду и затеплю прямую свечу.
Над свечой имя этой зимы прошепчу.

И, смиренный, предстану – как будто под нож.
Что, убьешь? Убивай! Все равно не убьешь!

Ты ж со мною ночами о ней говорил!
Ты же Сам это имя зиме подарил!

Не в Твоей ли горсти я дрожаньем дрожу,
Как молитву, любимое имя твержу!

И в глазу Его отчем зачнется слеза,
Разрешая мне то, что иному – нельзя.


±±±

Я знаю: Бог живет
меж клавишей и пальцем.
И вывернутым ртом глотает вольтову дугу,
Сочащуюся в сладостном касанье.

Что – музыка?
Продетая сквозь Бога
мука.


±±±

Давай с тобой ребеночка зачнем!..

Нет, правда! Представляешь, мы с тобой –
Родители. А он – сидит в тазу,
Такой русоволосый одуванчик
Со смугло-золотистой нежной кожей,
И хлопает ладошкой по воде.
А я к тебе тянусь для поцелуя,
Но, руку подвернув, лицом ныряю в таз.
Мокрющие, хохочем, обнявшись,
И кутаем дитёнка в полотенце.
И вот представь малю-у-сенькую пятку,
Торчащую из вороха, из складок...
И как ее, такую, не куснуть,
Не услыхать дитячий взвизг восторга?
Кусну, конечно, как же не куснуть!

Ты думаешь, что это будет мальчик?
Скорее – девочка. С такими, как у нас
С тобой
зелено-бурыми глазами.
И будет дар какой-то ей дарован.
Да как ему не быть, когда кровей
Стеченье богоизбранных народов,
Родимый заселивших Вавилон,
Не может не предполагать наличья
Какого-то – всенепременно – дара.

Но этого не будет никогда.
Зачать ребенка в нашем положенье?
На что, его, кровиночку, обречь?
Здесь, в этой, Богом проклятой стране,
Которая, как Крон или Сатурн,
Взлелеяв чад, их тотчас пожирает?
В гроб уложила друга моего,
Так что ж, теперь на пушечное мясо
Отдать ребенка ей?
Я говорю о сыне.
Его отнимут сразу.
Кто? Война,
Сума или тюрьма. Тут все едино.
Просвета нет. Так что же, нам рассудка
Не хватит, чтоб подумать обо всем?
Склонюсь к тебе, пока еще мы живы.
Я здесь, быть может, только для того,
Чтобы тебя погладить по щеке,
Чтобы тебе сказать...


(РОМАНС В ЧЕТЫРЕ СТРОКИ)

Скажи, кого ты вспоминаешь,
Когда в глаза мои глядишь?
Молчишь, ладонь мою сжимаешь,
Молчишь... молчишь... молчишь... молчишь...

±±±

...Теперь давай поговорим,
Как мы с тобой в огне сгорим,
В полымени разлук.
За то, что был он чересчур
Беспечен, ветреный амур,
Растягивая лук.

Такая нам судьба-стезя!
Переменить ее нельзя?
И посягать не сметь?
Какого рая ни зови,
Два дуновенья у любви
В одном – и жизнь, и смерть.

За то, что я дареный час
Глаз не сводил с любимых глаз –
На белый потолок
Теперь полночи буду выть.
А нет чтоб – взять и разрубить
Кромешный узелок.

Прощай. До завтра. Уходя,
Ты со слезиною дождя
С лица свою сотри.
Пусть легче жить, чем умереть.
Но вслед тебе – нет сил смотреть.
И ты мне – не смотри.


ТАРЕЛКА

Что хуже праздников? Ну, разве, – выходные.
С тобою разлучен, забьюсь в своем углу
И на невинных, подходящих на два шага,
Взъярюся несусветным лаем, ором,
И, сам себе дивясь, себя кляня,
Ощупаю пространство вкруг себя:
Как можно, не меняя декораций,
Из рая перетечь в постыдный ад?
( И ад, и рай – внутри, а не снаружи.)

...Все дело – в этой аглицкой тарелке,
Которая так тронула тебя.
Ее ты долго обсуждала с мужем
В музее, в зале старого фаянса.
Чего бы мне
вас сразу не покинуть?
Черт подери всех этих мастеров!
Прав мудрый Лао-цзы: мешает жизни
Лишь красота. Хотя при чем тут мастер?
Когда водил художник тонкой кистью,
Не ведал он о том, что неврастеник
Лет через сто
вдруг станет ревновать
К творению его жену чужую.

Тарелка, к слову, тоже ни при чем.
Мой ужас – в вашей общности. Пока
Вы о тарелке этой говорили,
Вы оба были в облаке одном,
Одним объяты нимбом, и тогда
Я понял: злые вещи, что тебя
В квартире вашей жадно окружают
(Не знача ровным счетом ничего
Пред высшею материей), тебя
Уже не отдадут. Они – повсюду,
Куда б ты ни стремилась, дорогая.
Их бесконечен и незыблем ряд –
Шкатулки... блюдца... стулья... фортепьяно...
И что им до желанья моего
Лежать с тобою под тяжелым пледом
И трепетать, и гладить бровь твою.
Ты – им принадлежишь. И нет помина
Меж ними о каком-то чужаке.
С чего бы, собственно?
Не тронь чужих миров!

А что до стихотворца – он возвышен
И кое-что еще, но в интерьер
Он вряд ли мог быть вписан, и вообще,
Такие зрелища (полеты стихотворцев)
Спокойней – наблюдать со стороны.

...Такая белая. И краской голубой
На ней написан замок. Там когда-то
Мечтательная девочка жила...

±±±

Заиндевелую синицу
положил за пазуху
Отогревшись
она трепыхнулась щекотно
клюнула меня в грудь
и упорхнула
в холод


±±±

О сыне
помолись.
Ему страшней, чем нам.
И тяжек
крест его,
И мрак его – немыслим.
Рыданье канет ввысь,
Навстречу временам,
И мы в его реке,
Укрытые, повиснем.

Да кто ж
нам не дает
Прощать? Ведь все – в горсти
Одной: и здесь, в дому,
И там – в норе острожной.
...О сыне
помолись.
И все ему прости.
Нет в жизни ничего,
Чего простить не можно.


ВОСКРЕШЕНИЕ ЛАЗАРЯ

И все вокруг сказали: «Лазарь мертв.
Вот, умер, мертв. Воистину недвижен».
А Он сказал: «Безверье, а не смерть
Терзают вас. А Лазарь – жив лежит».
Но Лазарь, черным костенея языком,
Вскричал, немой: «Нет, Господи, я умер,
Я умер! Тлен меня уже разъял!»
А Он сказал: «Нет тлена – только страх
Пред жизнью. Встань. Иди. Не бойся».
«Но я же мертв!» – заплакал мертвый. И тогда
Господь сказал, над одром наклонясь:
«Я говорю: вставай же, наконец!»
И из пещеры они вышли вместе –
Господь и Лазарь. И ушли по снегу.


±±±

Ель, Елка, Елочка! Какие имена
Твержу я от темна и до темна!

Она стоит, ресницы опустив,
Неизреченный в ней сокрыт мотив.

Трагичная моя виолончель,
Живая веточка, ребенок, Елка, Ель!

Моя чужая верная жена!..
Она стоит, в себя погружена.

В ней вместе – целомудрие и страсть.
И хочется ее укрыть, украсть,

С ней улететь за тридевять земель,
Про все забыть... Ах, Ель, ах, хвойный хмель!

Шепчу, дрожа: любовь – всему цена.
И ветку трогаю. Не колется она!

Ах, Ель моя, среди веков зимы
Не сироты с тобой, а дети мы.

Я говорю: всему цена – любовь.
Ладонь целую ей, плечо и бровь.

А дальше – только свет меж наших лиц.
И сходит снег с распахнутых ресниц.



±±±

Прости, моя радость, что песни мои столь просты.
Что плечи целую и перси, но чаще – персты.

Чего ж ты хохочешь, над бездною клонишь лицо?
На каждом на пальце поет голубое кольцо.

Что думал Создатель, Адаму ломая ребро?
Как дивно на Еве зажжется живьем серебро?

Вот Ева рядится: кивок, поворот и наклон.
Вот эту цепочку! И эту! И этот кулон!

Вот эту фитюльку, безделицу, чушь, пустячок,
Подвеску и брошку, заколку, булавку, значок!

У зеркала Ева. А вот – и безумец Адам.
«Я жизнь, – говорит, – ради цацек вот этих отдам.

Именье истрачу, что в тайной норе берегу!»
И к Евину уху он сам примеряет серьгу.

Пьянея, он ей обнимает устами перста,
Склоняясь над нею. И все это есть красота!

Ах, светлые светы, как это похоже на миф!
Надень ожерелья, браслеты, Лаура моя, Суламифь!

Но что ты, родная, на пальцы взираешь, грустна?
– Как жаль, что их десять,
а шея всего лишь одна!


±±±

Все происходит именно тогда
Когда не происходит ничего
Из глаз бежит веселая вода
И горний свет ложится на чело

И счастье обнимает – как беда
И с этим не поделать ничего
Слабеющие губы шепчут «да»
Молчи не говори мне ничего

Не ведать и не видеть ничего
К щеке живой далекая щека
На миг приникла будто на века
Чего ж еще? Не надо ничего

Превыше – быть не может ничего
Для каждого попавшего сюда
Свет с Темью разделяет лишь слюда
И больше между ними – ничего

Ты плачешь? Успокойся, ничего,
Нет разницы меж «ныне» и «всегда»
Все будет непременно и тогда
Когда уже не будет ничего

ЭЛЕГИЯ АВГУСТА

К осени человек понимает, что лад его обречен.
Что дом его увядает, течет, как в песок вода.
Помнишь игру такую – «холодно-горячо»?
Вот они – машут, дышат белые холода.

Вместо дареной манны – марево, муть, туман.
Но различит сквозь это верный грядущий лед
Грустный и нервный мальчик, хваткою – графоман,
Сущностью – созерцатель, умыслом – рифмоплет.

А стихотворцу, мальчику, лет уже шестьдесят,
Хотя из метрики ясно, что тридцать пять.
Патлы его седеющие торчат и висят,
А он все старается, тщетный, что-то в судьбе менять.

А он все ныряет, рьяный, из лебеды в бурьян.
Это – сиротство сердца или иной изъян?
Он с женщиной ходит в церковь, и чья, кто скажет, вина,
Что она – мать чужого ребенка и не его жена?

К осени человек понимает, как быстротечен смех,
Как лаконично время, но жаловаться – кому?
К осени человек понимает, может быть, паче всех,
Что телегу тянуть с другими, а умирать – одному.

Настойка валерианы, а вслед – отварной бурак.
Замыслы ирреальны, и потому – не унять.
К осени проясняется, что пропись писал дурак:
В каждой строке – ошибка, а почерк нельзя понять.

Впрочем, на осень это как еще посмотреть!
Осень – венок волшебный, жертвенный урожай.
Осень – ведь тоже лето на четверть или на треть.
В осень верхом на ворохе жаркой листвы въезжай!

Где, утоляя жалких, свой золотой Покров,
Греками иль болгарами названный “омофор”,
Держит над миром Матерь выше любых даров,
Как бы ни пела плаха, как бы ни сек топор.



НА ОТЪЕЗД В НЮРНБЕРГ
ИРИНЫ ГАТОВСКОЙ

Где же скрипочка, скрипачка? –
Пассакалья, менуэт?
Вишь, какая нынче качка?
Наши – дома, ваших – нет.

Все уедут, все покинут
Этот стонущий ковчег.
Жизнь спасенную разинут
Для «трудов и чистых нег».

Ты себя тоской не мучай,
Пой в немотном далеке
На великом на могучем
На немецком языке.

Впрочем, что смычку языки?
У него – один язык:
Всеединая музыка,
Мамка маленьких музык.

Где ты, скрипка? – Дальше...Тише...
Таешь? Падаешь? Летишь?
Все равно тебя расслышу,
Даже если замолчишь.

Мановенье, миновенье,
Мне – печаль, тебе – стезя.
Золотое незабвенье.
Вспоминальная слеза.


ТОПОЛЬ

Если тополь за окном,
Ничего не надо боле.
С ним – без муки и без боли
За оконный окоем

Можно кануть. Голубой –
Бессловесный, беспечальный –
Глубиною изначальной –
Он врачует нас с тобой.

Трепет, ропот. Лист и ветвь.
Ничего в нем больше нету –
О покое два завета:
Тихий звук и слабый свет.

Плат – заплата на заплате –
У него, но ты не плачь.
Мы за счастье не заплатим:
Тополь – царь, а не палач.

Тополь – плот, и тополь – поле.
Пальцы слепятся в щепоть.
Гул целебный, дар тополий
Единяет дух и плоть.

Это – я ль? А это – ты ли?
Явь? Или ее испод?
Волны света золотые.
Тополь. Воля. Путь. Господь.



±±±

...Где бы ни был –
ты всегда у Небесных Врат,
и повсюду – вот он – и под, и над –
Ерусалим всесветлый, небесный град,
вопреки реальности, имя которой – ад.

О, пошарь, преступи черту,
если ты жив вообще –
скулящий, ноющий денно и нощно вотще;
коли взыскуешь лишь для жратвы куска,
лиловым зевом зияет твоя тоска.

А за стеною, в такой же пустыне, лежу и я –
ах, нам бы манну небесну глотать не жуя!
Но паче заветной манны алчем мы пищи земной.
Оттого ли жизнь истекает, словно из раны гной?

Пред иорданью горнею как преклонить шелом?
Где же ангел-привратник, что говорит: “Шолом”,
в белое обряжает и отворяет врата?
Господи, – говорю я, – где ж она, та черта?
Господи, – говорю я, –
хлеб наш насущный даруя днесь,
за унынье прости мя и, равно, за песью спесь,
за вселенскую леность, недвижную, как налим!
Ибо тот упасется, кто жил и дышал лишь им:
Ерусалим, – твержу я, –
где же ты, град мой небесный, Ершалаим?





±±±

Я ворую тебя у него, ты воруешь меня у нее,
Как ворует, упав на погост, поминальную снедь воронье.

Мы с тобою – родные на треть или, может быть, даже на две.
И мечтаем вдвоем умереть, прислонясь – голова к голове.

Только вряд ли мы вместе умрем, ведь, скорее, подохнем поврозь,
Потому что пугливым ворьем в этом мире нам быть привелось.

Потому что глотаем взахлеб, как жулье озирая жилье,
Перепутав полову и хлеб, а чужое беря как свое.

Не простит Судия, не простит, ибо ведаем то, что творим.
Слышишь, плеть вестовая свистит, скоро вдарит по нам, по двоим.

Страшно жить под уздою у лжи, ход неверный ведя по песку…
Любишь, любишь, кохаешь? скажи! – Отлучи каменюку-тоску!

Крив ли умысел, зол, невысок, – все равно – не молчи, отвечай!
А то клюну со страху в висок или в черный зрачок – невзначай.



ЧАСТУШЕЧКА

Это – радость иль хвороба?
Или это – все одно?
Не гляди, милая в оба,
Где давно черным-черно!

Неизбывная зазноба,
Золоченое чело.
Мы – любовники до гроба.
Да не знаем – до чьего.



НАДГРОБНАЯ НАДПИСЬ

Передайте мил-дружку:
Мы уже навеки – квиты,
На небесном на лужку
Расплелися наши квиты.



±±±

Когда она тебя предаст,
Нет, не со зла – из малодушья,
Поймешь, что Бог дает удушье,
Как величайшую из ласк.

Чтоб ты, наивец, поглядел
В ее глаза – душой безгласной:
Пугливы, путанны, прекрасны! –
И осознал земной предел.

Да, ты с собой в страну гробов
Возьмешь не лики человечьи,
А лип молитвенные плечи
И речь нелживую дубов.



ЛИСТОБОЙ*

С тобой ли – в белый листобой –
Мне, молодому, расставаться?
Неверной гривой любоваться –
Игривой, гибельной – любой.

И впредь – тебя не ждать, не звать.
Не жить, а тешить безнадежность.
И, увядая, выдавать
свою заснеженность за нежность.
_______
* листобой – 1) осенний холодный ветер, обнажающий деревья; 2) ноябрь


±±±

Согласись: все, что было, придумано мной. .
И затеяно – враз – в озаренье кустарном.
Жаль, что жадная даль разрешилась стеной,
Гениальный посыл – воплощеньем бездарным.

Отторгая, отторгну. Над черной землей
Скорый ангел раскроет крыла золотые.
И отверстого сердца просторы пустые
Зазвенят, замерцают свободой незлой.




НА ГОДОВЩИНУ СМЕРТИ ИОСИФА БРОДСКОГО

Только Любовь Любовей теперь с тобой
Та
что не изменит –
теперь с тобой
Та что всегда со всеми
но всегда – только с тобой
Ресницами целомудрия
касаешься щек её
Трогаешь пух трепета над губой её
Ибо источник истомы – вечное лоно её

Брат мой, Иосиф, скажи,
что к Возлюбленной, Смерти,
это – возврат, не побег.
Скажи, что склеп – это кокон,
а гроб восходящий
есть просто росток, побег,
бабочкин выпорх назначенный –
за океан.
Дрогнут Америки створки, гроб изойдет в океан.
И – голубая гондола сквозь логово вод
бабочкой воли последней,
гробом живым уплывет –
слабой Венеции под величальный свод:
вот тебе клад, вот, храни и лелей его, вот.

О, Адонаи, молю я, Господи Сил!
Смертною дланью
укрой его,
где он просил.
Чтобы до судного часа
друг возле друга
они ожидали
твой светлый последний мрак:
сын Александра Иосиф,
Марк Марциал,
Секст Проперций,
Валерий Катулл,
Квинт Гораций Флакк.

Сок забытья
забвенья нектар
под языком её

28-30 января 1997


НА ПОКРОВ

Лишь фра Анджелико
знал, сколько золотых
Свобод в горящей ризе Гавриила.
Как Благовещение, роща яркокрыла,
Но, как Покров, ее светильник тих.

Ты тоже – охру благом нареки,
Не уповая на другое дленье.
Нет скорби в расставанье, в отдаленье.
Всё радость, всё: и гладь, и глубь реки.

Так говорю себе же, двойнику,
Неявному на том краю поляны,
Уже спокойный, бережный, непьяный,
Согласный кануть в осень, в даль, в нику...
 

точка встречи - ГОРИЗОНТ

40 лет спустя

Горы море люди деньги любовь память жизнь

напои страждущего

Су Ат (в переводе с тюркского - водопой)

символично, что ущелье, по которому течёт р.Су Ат, называется БАКСАН.

с 1 по 9 мая 2004 г. в Крыму, на реке Су Ат состоится сбор всех считающих себя хоть как-то причастными  к турклубу "Горизонт", посвящённый сорокалетию его основания.

В программе сборов: встреча, парады в честь торжеств и празднеств, походы (радиальные и, кто хочет, не очень) на яйлы (Тырке, Демерджи, Орта-Сырт и др.), скалолазание, пещеры (Су Ат протекает рядом с Караби яйлой, полной полостей :-), торжества, песни...

при себе иметь: палатку, спальник, матрачку, верхнюю и нижнюю одежду, обувь (включая скальную), шапку, систему, карабины (без патронов), фотографии о том, что было и про то, что есть (кто может, про то - что будет), еду и питьё, можно взять компас.

А 29-30 мая под Харьковом, на реке Северский Донец состоится разбор Крымских сборов.

более подробную информацию смотрите на страничке информации.