Мы рады приветствовать Вас на странице, где Вы сможете познакомиться с некоторыми произведениями Станисла Минакова

название цикла=
ИЗ КАВКАЗСКОГО БЛОКНОТА

ОТРЫВОК УТРА. ЗАНГЕЗУР

На скулы медленных вершин текла луна,
и фиолетовый туман полз по отрогам
вверх, и на склонах снег лиловел,
и, запрокинувши лицо,
у края пропасти стремительно стояло время.
И ветер рвал
штормовок наших рукава как пес,
в ущелье выл,
но все равно
с тобой мы слышали
молчание друг друга.
Плечо к плечу,
в тот миг
с тобой мы были память миллионов утр,
мы были камни, небо, воля…


С ВЕРШИН

Смеркается. А мы – в долину,
проткнув ногами волглый войлок
небес.
К селеньям, рощам, ливням!
Прощай, высокое безмолвье!
Уходим от снегов июля.
Идем, щетиной в тучи тычась.
Уже мы знаем, что бесптичье
ничуть не слаще, чем безлюдье.

Затягивается прореха
над головами сизой пасмурью.
А снизу машут нам подпаски:
«Агей!» –
по склонам катит эхо.
И псы бегут вокруг отары
и рвут сухим, кудлатым лаем
зеленый сумрак.
А в гортани
дым очага –
горчинкой слабой…

±±±

Я сбросил ношу
и лицо омыл в ручье.
И снова подошел к костру,
переступая через туши
овец дремавших.
Старый сван
прикрикнул на собак
и выложил на черное руно
ломоть лаваша, сыра полукруг,
два яблока тяжелых.
И так сказал он:
– Угостись,
земляк.
Так
он сказал.


КАВКАЗСКАЯ ПЕСНЯ

Когда уже, свое свершив,
светило скатится с вершин,
когда по склонам вниз сойдут стада,
и снова – мгла в межгорных швах,
разломим бронзовый лаваш
и сядем в круг, и что нам тьма тогда!

Что значит ночь, когда у ног –
огонь и грубое руно,
и слева – брат, и справа – друг, и хлеб – в руке.
И пусть на плечи ляжет мрак,
но слева – друг, и справа – брат,
и верный хриплый лай – невдалеке.

Что мрак, коль красен куст костра,
и от глотка вина стократ
трезвей душа, коль сыр ноздрист и бел.
И песня старая чиста
на ветром выжженных устах,
и рядом – мать, очаг и колыбель.


ПАСТУХ

И молча выходил из коша…
И взглядом обводил окрест.
Который год – одно и то же,
а все никак не надоест.

Светало.
И в загоне старом
среди нагих осколков гор
многоголосая отара
смыкалась вновь
в голодный хор.

Он открывал загон.

И, пятясь,
туман
нестойко уходил.
И виделось сквозь этот дым:
овец коричневые пятна
легли на склоны.

…Пах чабрец, –
вонзался в ноздри ранний запах,
и медленно слетал с небес
просторов высших черный пахарь,
философ гор…


АШУГ

Закат в корявых складках скал
крошился в красную лапшу.
Негромко пел слепой ашуг
и струны трудные ласкал.

И ночь стекала на мосты,
на кровли крошечных лачуг,
на свет, на синий монастырь,
углем подсвеченный чуть-чуть.

И день отчаянно скудел.
И таяло лицо певца.
Но голос жил.
Среди сердец
искал и находил сердца.

И пел во тьму,
кто сам
был слеп,
но зряч, как ни один из нас.
…И пальцы стискивали хлеб.
И соль на хлеб текла из глаз.


ДВА ГОЛОСА

– И мы уйдем, и мы...
– Прости, но это утро
так несказанно хорошо...
– Я говорю: и мы уйдем, и мы,
как уходили все
туда, где нету ничего...
– Сад – весь в голубизне!
И дальше, посмотри туда, за ветлы...
– И всё – тщета. Все поиски пути и смысла...
– В лугах еще стоит звезда.
А ландыш, чуешь? ландыш! Это – лес.
Вон тот, вон тот, над меловым...
– И сроки, я говорю, к тому ж и сроки
наши кратки...
– Детвора
уже щебечет во дворе. И со щенками...
– Светило долгое... Угаснет и оно.
Не тешься тем, что ты – звено в цепи.
Конечна эта цепь, как все... Взойдя
из пыли – канешь в пыль...
– И хочется обнять –
до стебля, до мельчайшей твари –
весь этот мир земной
хотя б за то,
что выпало нам всем одновременно
глядеть в глаза зеленые небес...
– Я говорю...
– Прости, но это утро...



±±±

К душе приветной тянется душа,
как тянется к ладошке узкой
доверчивое лошади лицо,
и шаркает шершавыми губми
по узенькой ладони, и находит
соленую горбушечку, сухарик...


±±±

С травинкою в зубах...
Букашки, мураши
по выпуклостям линз очковых и по дужкам
снуют, по лбу, виску его,
а он – не спящий,
а просто так лежащий на спине,
царапающий черными ресницами
округлость неба, бозначто свистящий,
лежащий, сдвинувши на лоб очки.
А эта мелюзга
щекотная, живое насекомство –
пускай себе, пускай...
Так говоришь,
умрем когда-нибудь?
Ты шутишь, шутишь...


±±±

Мне странно этой речью говорить,
когда слова слагаются из гула,
сперва невнятного, из гуда, из нутра.
И шевелятся медленные губы,
и звуки повисают на ветрах,
смыкаясь в смысл
горячий и живой.
Откуда эта речь? Не понимаю.
Душа,
вчера – невольница немая,
сквозит сегодня волей горловой.
И как смешон со стороны, и как нелеп
я, машущий руками, говорящий,
столь странное
ни для кого творящий,
не хлебца ради! Да и в чем тут хлеб?
Я странен сам себе. Но из немых
меня опять природа изымает.
И мне уже
не надо пониманья.
И не прошу
я участь изменить.


±±±

Еще душа во тьму не кличет
и, скособочясь, не скулит.
Еще могу
их имена
произносить почти спокойно.
Еще могу
сказать:
«Ма, отложи вязанье, ма,
давай так просто посидим», –
и между ними сесть, обняв обоих.

Но не могу
глядеть в окно им вслед,
когда они идут на электричку...

И все равно – гляди,
соленые кусая губы…





±±±

Что остается?
Всего ничего.
Фото: ладонью он тронул чело.
Что остается?
Табак на странице.
(Строчка оборвана. След стеаринный –
наискосок. Острый профиль – игривый
локон.) Очки. Карандашный огрызок.

Нет коленкоровых тусклых томищ,
нету – разысканных после – эпистол.
Не было. Нету. И ныне, и присно.
Что ж мы стоим – до сведения мышц
в комнате этой, где нет ничего?
Высмотреть воздух? Иль вынюхать вещи?
Свет ли ощупать смятенный и вещий?

Что остается?
Почти ни черта.
Только вот – тонкая книжица та.
Книжечка та, два печатных листа…


±±±

Об одиночестве – ни слова,
ведь собеседников не счесть,
и ты подходишь к полкам книжным,
и трогаешь, благоговея,
томов тугие корешки –
холстину, коленкор, бумагу,
и проборматываешь строки,
с времен Бог весть каких живые.

Блажен скитающийся в высях!
Ты мнишь себя почти что вровень,
и дыбится твой разум страстный,
внимая, мучась, полыхая.
И это хлеще, пуще, слаще
каких-то теплых рук абстрактных
и плавных чьих-то там волос,
и плача, пения чужого,
дыханья, говора, хожденья,
глядения в глаза друг другу.

Или хотя бы – телевизор!
Об одиночестве – ни слова,
когда клубится из угла
не голубым, а черно-белым –
сиятельный твой, рассиянный
экранчик, кинескоп, икона,
канат, артерья, пуповина...

Но кто там тронул дверь?
И ты
взлетаешь, опрокидывая чай
остывший, и бежишь к двери –
«кто там? кто там?» – и открываешь...
И шавка рыжий, собацюра
приблудный смотрит восхищенно
тебе в лицо. И зверий хвост
в пол подхалимски колошматит.
– Ну, заходи...



±±±

Он думает: «Я ни хрена
не понял в этой жизни. А она
поймет-прорубит, что к чему».
И дочке говорит: «Учись уму».
Он говорит: «Бери тетрадь!»
Он говорит: «Бери задачник!»
И думает: «А, может, – он?»
И сыну говорит: «Бери
тетрадь, задачник! А то будешь,
как батька твой,
всю жисть махать кайлом».
Потом идет на кухню. «Двести грамм
для тонусу дерябнуть»
и грейпфрутом
кубинским загрызнуть
(а может, ананас
мороженый под руку подвернется).
Приткнется к форточке
и смотрит в подворотню.
Но будут,
будут дети лучше нас…


±±±

– О чем ты?
– Все о том же, все о том.
О тривиальном, в сущности.
Вон – лес,
над ним – две цапли, вон. А вон – стога.

Вот – дочкина макушка, вот – ромашка,
и облака, и пчелы. Даже пыль...
Банальности
нас трогают и греют.
И как свой мир, пиита, не твори,
не говори, что слаще там
тебе,
теплей, чем здесь. Не говори.

Вот – дочери ладонь, а вот – овраг,
татарник, осень, свет...


±±±

И каждый, проходя мимо,
обязательно
свистнет или причмокнет,
чтобы увидеть,
как вздрогнут ее уши
и медленно, удивленно
поднимется черная голова.
Пожилая дворняга
с большим пегим брюхом
лежит возле парковой скамьи,
уткнувшись носом в клумбу.
Иногда она вздыхает
и косит на меня
карим взволнованным оком.
– Ну чего, – спрашиваю я тогда, –
ну чего ты?



±±±

Из голубых потертых шорт
торчат углы коленок острых.
В дисплей уставившийся отрок
уже недвижен, отрешен.
Лишь пальцы по клавиатуре
то скачут, то почти скользят,
и губы бродят по лицу
компьютерного виртуоза.

Молись, малец, молись числу!
Клонись к цифири шаткой шеей!
Зри в оба!.. Но не пропусти
тот час, тот миг, когда Ходына
возложит «вещиа персты»
на струны и в ковыль дружина
качнет «червлеными щиты».



±±±

Лишь oднo нeпpeлoжнo – paщeниe мeдлeнныx вcxoдoв,
нecмышлeнышeй cлaбыx, лeпeчyщиx pядoм и cлeдoм.
Hac yжe нe oтпycтит
oднaжды кocнyвшийcя xoлoд,
нo тeплы вдoль лaдoнeй – нaивныe cтeбли,

чтo живyт, бeзымяннoю дyмoй пpocтpaнcтвa пpoнзaя,
yтeкaя глaзищaми в нeдpa oтвepcтыe нeбьи...
Taм cкитaлиcь и мы, зaчepпнyвшиe мyкy пoзнaнья –
пepeд тeм кaк вepнyтьcя в иcxoднyю нeбыль.

Mы вceлeнcкий бyквapь пpoяcнили вceгo нa пoлcлoга,
нo ocтaвим нacлeднo xoть этoт нeмнoгий пpибытoк.
И пpoдлитcя – кaк cвeтoч – нecкoшeнный cyмpaкoм Лoгoc,
мeж любoвью и cмepтью кaчaяcь нa кoнчикe бpитвы...
 

точка встречи - ГОРИЗОНТ

40 лет спустя

Горы море люди деньги любовь память жизнь

напои страждущего

Су Ат (в переводе с тюркского - водопой)

символично, что ущелье, по которому течёт р.Су Ат, называется БАКСАН.

с 1 по 9 мая 2004 г. в Крыму, на реке Су Ат состоится сбор всех считающих себя хоть как-то причастными  к турклубу "Горизонт", посвящённый сорокалетию его основания.

В программе сборов: встреча, парады в честь торжеств и празднеств, походы (радиальные и, кто хочет, не очень) на яйлы (Тырке, Демерджи, Орта-Сырт и др.), скалолазание, пещеры (Су Ат протекает рядом с Караби яйлой, полной полостей :-), торжества, песни...

при себе иметь: палатку, спальник, матрачку, верхнюю и нижнюю одежду, обувь (включая скальную), шапку, систему, карабины (без патронов), фотографии о том, что было и про то, что есть (кто может, про то - что будет), еду и питьё, можно взять компас.

А 29-30 мая под Харьковом, на реке Северский Донец состоится разбор Крымских сборов.

более подробную информацию смотрите на страничке информации.