Мы рады приветствовать Вас на странице, где Вы сможете познакомиться с произведениями Станислава Минакова

Название раздела=
СВОЕ ЧУЖОЕ

Из Игоря Муратова
(1912 – 1973)
С украинского


***
Н.Белецкой

Змей Горыныч вдруг на бой покличет.
Убоюсь? Рискну ли головой?
Сколь еще нас выведет навычет
Катов тайных умысел кривой?

Сколь еще нас будут эти черти
Поучать железом и огнем?
Видно, аж до смерти, аж до смерти,
А тогда уж – хватит… Отдохнем!

Неживому – сладко! Он не слышит
Ничего под ворохом венков.
Боль терзает всех – кто жив и дышит.
Но, как краска, слазит с мертвяков.

15.10.1966


СЛОВО ПЕРЕД СОЖЖЕНИЕМ

Пострадаю за Христа:
Властоимцам плюну в зенки,
Пусть потом – зашьют уста,
Пусть потом поставят к стенке,
Иль на жертвенном огне
Очи пекло выест мне.
Тьма, как будешь ты густа! –
Пострадаю за Христа...

Пострадаю за Христа...
Бьют в набат мои вериги,
Льды разъяты, как ковриги,
Степь – отверстая – пуста
Для убогих нас, нестатных,
Кто для битв не создан ратных,
Но воздвигся для креста...
Пострадаю за Христа.

Пострадаю за Христа.
Он терпел не для терпенья.
Боль Его – мое кипенье –
Станет бурей неспроста.
Пусть глаза сгорят в горниле,
Но не смолкну и в могиле –
Слушай правду, Русь свята...
Пострадаю за Христа.

26.05.1972


Из Моисея Фишбейна
с украинского

АПОКРИФ

Не может быть счастливой страна,
где Иуда славит Христа,
Не может быть счастливой страна,
где Иуда проповедует
Христово ученье.
М.Ф.

... И сладко скорбь возносится в высоты,
И празднична печаль в тени креста,
И сами пробуждаются уста –
Нектар глагола лить в людские соты,
И все забыли, что тебе и кто ты,
Ведь месть забыть – учил Он неспроста,
И совесть твоя черная – чиста,
И воют волны толп тысячеротых,
И ты, и ты ведешь, Искариот, их
И громко славишь мертвого Христа.

Из Ивана Светличного
1929–1992
с украинского

ШМОН

В чем мать родная народила –
Без майки и без панталон,
Как Бельведерский Аполлон, –
Белею. А сержант без мыла

Скользит во мне со всех сторон,
Повсюду, курва, тычет рыло,
Чтоб даже задница не скрыла
Гнезда крамолы. Шмон есть шмон.

Сержант шмонает по порядку
Любую латку или складку,
Рубец в подкладке или шов.

Одну ширинку, две штанины,
И прет, как кум на именины.
Да – хера лысого нашел.

ДУШЕВНЫЙ СОНЕТ

Душа ждала святого часа,
И с истиною в унисон
Звучала. Но приснился сон
Про то, как быдло, свинопаса,

На царство возвели, на трон.
Из грязи – в князи. Вдосталь масса
Наестся хлеба, сала, мяса.
В том будут правда и закон!

Свершилось! Вот она – гримаса:
Душа наелась, напилася,
И… хрюкает. И в лад, и в тон.

И в вожделенье (мало! мало!)
Ей снится сало. Сало с салом.
И на похмелье – самогон.

РОНДО

Осенний ветр – лукавый Каин –
В лесу скитается, как лис.
Березы желтым занялись,
А он их под руки толкает,

Заигрывает, завлекает,
Чтоб снова косы расплелись.
Осенний ветр – лукавый Каин –
В лесу скитается, как лис.

С березы – золото стекает;
Кружится, угасает лист.
Белеет ствол, как обелиск.

И, вечный грешник, неприкаян,
Осенний ветр – лукавый Каин –
В лесу скитается, как лис.

Из Виктора Бойко
с украинского

***

Тамбовский волк не может жить без друга.
В собачий холод – выживешь не вдруг…
А ты не снишься мне. В пределах круга –
Лишь черный пёс, да белый снег – вокруг.

Не греет шерсть.
Тепло – уходит в полночь.
Рок-шкуродёр играется в игру…
И сон – глоток забвенья, а не помощь.
Тщета – о воскресенье поутру.

Нора с дверным простуженным проёмом.
Кто проклят, тот и воет на луну.
Снимают шкуру.
В мире неуемном
Коль не к тебе, к кому же я прильну?

Спешат авто, подсвечивая местность.
Башка луны – отпала, выйдя вон.
Как лай на дню мне кажется уместным,
Так вой в ночи – естествен, словно сон.

Проходит сон, где я не плачу, сивый,
Где твой испуг девчачий предречён…
Тамбовский волк и харьковская псина,
Хоть вы возьмите в стаю – толмачом.

Из Гиппонакса Эфесца
с древнегреческого

А тот меж прочих, кто алкал и вожделел
Макрели иль тунца слюноточивой плоти,
Кто лишь в желудочной преуспевал охоте
И, праздный, об отцовой ниве не радел –
Вот так он и прожрал наследный свой надел.
И что теперь его удел? В грязи и поте
Лица – он вынужден горбатиться, работе
Поденной отданный, как раб. В итоге дел –
Ржаной ломоть ему награда. И в ломоте
Суставы злые. И – ни сладких птичьих тел,
Ни золотистых рыб – в икоте и зевоте
Впредь не вкушать ему, хотя бы и хотел.

Из Сэра Роберта Эйтона
1570-1638
с английского
ДА, Я ЛЮБИЛ…
Да, я любил... А впредь – уволь!
Твой – выбор. И твоя - вина.
Ты новую играешь роль.
Но волен я, коль ты вольна.
Кто брошен, и не разлюбил,
В том, видно, разум Бог избыл.
А кто ослушался Творца,
Испил страданье до конца!
Ничто не сможет превзойти
Моей любви. Когда бы длить
Одной стезею два пути,
Не прервалась бы эта нить.
Но что тебе – моя судьба?
Ведь ты – своих свобод раба.
Я знаю, пасынок измен,
Как пленник ненавидит плен.
Ты ринулась в иную страсть,
Когда я стал тебе постыл.
Спасти любовь? Но как? Украсть?
Я преступленья не простил.
Что ж, истина – стара как мир:
Однажды – падает кумир.
Конечно, расставанье грех,
Но лицемерье – паче всех!
Прощай же! Оставайся с тем,
Чья нынче непомерна спесь.
От преданных тобою стен
Я удалюсь. Я – вышел весь.
Его такая ж участь ждёт.
Презренье мне корявит рот.
Да, я – банкрот... Но помни ты:
Твоей – я выше нищеты!

ОТВЕТ АВТОРУ ЭЛЕГИИ «ДА, Я ЛЮБИЛ»
(по соизволению Его Королевского Величества)

Ты, кто любил, но клялся – впредь
Любовь рассудком превозмочь,
В железо сердце запереть
И пережить измены ночь,
Ответь, что выше – ум иль страсть?
В какую пропасть нам упасть?
Измены закаляют нас,
Хоть и убийственны подчас.

Ты молвил: нелюбовь – порок,
На изменившей – вся вина!
Зачем твердишь ее урок?
Чтоб стать таким же, как она?
Как прежде, ты – в ее плену,
И с ней разделишь всю вину!
Легко ж готовы мы сойти
С высот высокого пути!

Мой благородный визави,
Что так отмщения хотел,
Неужто – подлинной любви
Положен может быть предел?
Жить умышляя – не любя,
Мы тщимся уберечь себя.
Что проку - выбирать корысть?
Ошейника – не перегрызть!

Останься верности своей
Ты предан! Позабудь про месть!
Непостоянен - лишь плебей.
Девиз аристократа – Честь!
И вскоре возвратится та,
Чья безусловна нищета.
Ты – верен. Так же, как завет,
Что к прошлому возврата нет!

СОНЕТ, ПОСВЯЩЕННЫЙ ГЛАЗАМ
МАРКИЗЫ ДЕ МОНСО

Я думал: то Юпитера огонь
Сверкнул из Ваших выспренних очей.
Пронзив насквозь, две молнии: «Не тронь», –
Сказали мне без всяческих речей.
То был огонь, непостижимо – чей:
Ведь молниям столь жарко жечь – невмочь.
Быть может – солнц? Свеченье их лучей
В день претворило тягостную ночь.
Мгновенный образ отогнал я прочь.
Ведь солнце над землею – лишь одно…
Пожалуй – небеса! Их цвет, точь-в-точь!
Но небо разве плотью рождено?
Мне – не постичь всех явленных чудес:
Двух Ваших солнц, двух молний, двух небес.
СОНЕТ, ОСТАВЛЕННЫЙ У ЗЕРКАЛА ДАМЫ

Нет, в зеркале Вам не увидеть Вас.
В нем, серебре неверном, правды нет.
Позвольте – незатейливый совет:
Вглядитесь в глубину влюбленных глаз
Своих; в них отразясь который раз,
Вам явится Ваш подлинный портрет.
В глазах моих такой затеплен свет,
Что красоту возвысит без прикрас.
Коль скромность не велит глядеть в глаза,
Всмотритесь в душу, не роняя Честь.
Когда ж и этой вольности – нельзя,
Попробуйте стихи мои прочесть.
А если всё отвергнете в ответ,
Умрут со мной – глаза, душа, сонет.


АМИНТ И ФИЛЛИДА
Наверное, можно заверстать в два столбца=

Когда на чистый небосклон,
В сиянии лучей,
Взошел стозлатый Аполлон
И озарил ручей,

К которому Аминт младой
Гнал жадные стада,
Над лесом, скалами, водой
День занялся тогда.

Румянец розов на щеках,
Сандалий бег резов…
Как вдруг пастух – увы и ах! –
Услышал слабый зов.

Сей голос тихий был знаком,
И в нем жила беда,
Его рассветным ветерком
Принес Эол сюда.

Был голос нежный – на слуху,
Но в нем жила беда.
О, было б лучше пастуху
Не слышать никогда

Печальных, жалобных речей
Под черною скалой. –
Как будто тысяча ночей
Предстала волей злой.

Филлида! То была она,
Подруга прежних дней!
Стенаний горестных стена
Стояла перед ней.

«Аминт! Неужто все прошло,
И жар твоих очей
Шальное время унесло,
Как сор унес ручей?

Неужто в муке – наперед
Виновна я сама?
Твердил ты: счастье не прейдет!
Но все сокрыла тьма.

Где клятвы страстные твои
И верности обет?
Ждала я света от любви,
Но света вовсе нет!


Я знала счастье – быть с тобой!
Но как остаться – без?
Мне, распростертой пред судьбой
По прихоти небес.

О, как ты был сладкоголос –
То ведомо богам!
И злато вьющихся волос
Склонял к моим ногам.

Тебе была я – как жена,
Не ведая о том,
Что если ныне – тишина,
Назавтра грянет гром!

Остывшего – не удержать,
Хоть морем слез омой.
Но разве я могла понять,
Что ты – убийца мой?

О, знают боги, как болит
Истерзанная грудь!
За эту муку отдарит
Сполна когда-нибудь –

Укусом – на груди твоей
Пригретая змея.
И ты закончишься, ей-ей! –
Как нынче кончусь я.

Пока же взор мой не потух,
Отверста высота,
Ответь, безжалостный пастух,
Неужто столь пуста,

Никчемна стала для тебя
Филлина – как никто?
Ты волен жить, любовь сгубя.
Но не пойму: за что?

Такая боль! Не передать!
Аминт, коварный друг,
Как мог ты дар богов предать,
Во мне разжечь недуг?

…Тут вырвался протяжный вздох
Из гаснущей груди.
Она воскликнула: «Мой бог!»
А после: «Погоди!»

Но тишина была пуста.
И черная тоска
Сомкнула девичьи уста
На вечные века.

И девы бледная рука
На грудь упала ей.
Клянусь, никто наверняка
Не видывал бледней!


АМИНТ И КЛОРИС

Она исчезла навсегда! –
Аминт забыл свои стада
И неприкаян, одинок,
Скитался в скалах – вне дорог,
Вдали от суетных людей,
Твердя: «О Клорис, волэдэй,
волэдэй!»

Да, он почти сошел с ума.
Была пуста его сума,
А посох – стерт. Но я видал,
Как, безутешный, он рыдал:
«Теперь – лишь памятью владей!..
Увы мне, Клорис, волэдэй,
волэдэй!»

И там, в долине, средь олив,
Где хладный омут говорлив,
Клонил он скорбную главу
В густую острую траву.
Я в жизни не встречал седей
Волос страдальца, волэдэй,
волэдэй!

И там, где смолк его рожок,
Слезами он траву прожег.
С его ладоней верный пес
Соль слизывал от этих слез.
«На вечном ветре холодей!..
О Клорис, Клорис, волэдэй,
волэдэй!»

Она – ушла. Увы, увы!
Все, к сожаленью, таковы:
Уходят в неурочный час,
Увы, не спрашивая нас.
Ты любишь? О любви – радей,
Чтоб не изведать «волэдэй,
волэдэй»!

НОЧНОЕ ПРОЩАНЬЕ

Легко ль разнять объятий круг?
Не делай этого, мой друг!
Не превращай любовь в игру!
А вдруг – уйдешь, а я умру?

О нет, постой, не уходи!
Вслед – сердце рвется из груди!
Коль отпущу тебя саму,
Два сердца унесешь во тьму.

Любовь наскучила? Отнюдь!
Не уходи, еще побудь!
Щеки того, кто был не груб,
Коснись горячей влагой губ.

Но если впрямь – пора идти,
С моим лишь сердцем будь в пути.
А мне оставь свое – в залог,
Что возвратишься в сей чертог.

Часы продлятся как века,
Сюда вернешься ты пока.
Бог дал глаза мне – чтобы ждать,
Роняя слезы, а не спать.

И если веки я сомкну
В минуту краткую одну,
То лишь затем, дабы во сне
Твой образ мог явиться мне.



Виссон А.Макт
22.08.1659 – ?

ПРОЩАЛЬНЫЙ СОНЕТ

Твоя любовь мне тяжела.
Вся сладость выпита, не так ли?
Когда же занавес в спектакле,
Опустошившем нас дотла?

Мы не подозревали зла.
Не потому ль – во зле иссякли?
Всегда – благой посыл в Геракле
Венчают пепел и зола.

Герань излечит от чумы.
Погибнуть не сумели мы,
Поскольку не велит подпруга.

Как примитивен наш узор!
И хоть бездарность – не позор,
Прощай, унылая подруга!

Из Анны Бронте
1820 –1849
с английского

МОЛЬБА

Мой Боже (Господи, прости,
Что, грешная, твержу я: «Мой»),
Я трепещу в Твоей горсти,
Мне боль не вынести – самой.

Нет, не о бывшем я скорблю,
Не в будущее рвусь мечтой.
Взыскую близости, молю –
Твоей, единственной, святой.

Пускай любовь моя слаба,
Ничтожен маловерный путь,
Но если я – Твоя раба,
Меня, Всесильный, не забудь!

Я знаю, что тебе отдать.
Вот – сердце. Хочешь, выну? На!
Спаситель, я не в силах ждать!
О, утоли меня сполна!

НОЧЬ

Люблю молчальный час ночной,
Когда, сквозь горестные грезы,
Из яви призрачной, иной
К моим глазам приходят слезы.

Тогда, в кромешной тишине,
Я слышу голос из былого.
Он оживляет сердце мне,
Застылое от рока злого.

Тогда – я не виню судьбу:
Всех кроет пеленой одною...
Мой милый заточен в гробу,
Но в час ночной он здесь, со мною.

НЕУЖТО ЭТО ВСЕ?

Неужто это все, Господь,
Что жизнь могла мне обещать?
Ужель судьба моя – испод
Всего, в чем дышит благодать?

Неужто ярче и сильней
Не возгорит моя свеча,
И до конца усталых дней
Вдали от милого плеча

Мне безутешно суждено
За сменою светил следить,
Разлуки терпкое вино
Из кубка времени цедить;

Неужто в рабстве суеты
Погрязнув на бессчетный срок
И, юные презрев мечты,
Так и не выучу урок

Завета, Боже, Твоего!
И исказит меня порок,
И не оставит ничего,
С чем должно мне на Твой порог

Взойти; неужто вся любовь,
Что мной растрачена вовне,
Вернется черным ядом в кровь,
И только так воздастся мне;

Неужто хладу облаков –
Затмить веселый солнца лик,
И мне, в плену своих снегов,
Забыть, насколько Ты велик?

Прости, но если это так,
Убей, избави от тщеты!
Или подай хотя бы знак,
Что я иду туда, где Ты!


УЕДИНЕНИЕ

О, дайте мне побыть одной!
Забудьте обо мне!
Я буду петь, звенеть струной
В безлюдной тишине!

Уйдите, тщетные мечты,
Земные страсти, прочь!
Я жажду горней высоты,
Страны греховной дочь!

Давай, душа, вздымай крыла,
Лети – на Свет лицом!
Вне суеты, смятенья, зла –
Одна перед Творцом!


СНЫ

Когда закрыты оба ока,
Мне узы одра – не тесны.
Со мною – думы… грезы… сны…
Там не бывает одиноко.

Я сну не говорю: уйди;
Блаженствую под сонной сенью,
Где, предаваясь умиленью,
Держу младенца у груди.

О, обаянье детских чар,
О, нежность бархатистой кожи!
Благодарю, – шепчу я, – Боже,
За этот несравненный дар!

Не раздвигая грани грез,
С которыми так сладко слиться,
Я вижу любящие лица –
Как будто наяву, всерьез.

Объятья дружественных рук,
Тепло, забота и участье…
Ликуй, душа, в тенетах счастья!
Не размыкайся, сонный круг!

…Но как проходит все, так сон
Истает, сгинет, испарится.
Не может долго сказка длиться,
И в этом, видно, есть резон.

А все ж, Создатель, для чего
Задуман ужас пробужденья?
Железной жизни наважденье
Опять ложится на чело.

Из Шарлотты Бронте
1816-1855
с английского

НА СМЕРТЬ АННЫ БРОНТЕ

Так мало счастья на земле,
Что и могила не страшна...
Как прежде, мир простерт во зле,
А ты теперь – вдали, одна.

И мы – одни. Оставшись тут,
Переживаем твой итог.
Забыть ли, как от здешних пут
Освободил последний вздох

Твою измученную плоть?
Рука опала, словно плеть...
Нам жребий – тьму перебороть,
Немую муку претерпеть.

Что ж остается? Тихо жить
В соленой череде утрат.
Творца о мужестве молить
И прославлять Его стократ.


НА СМЕРТЬ
ЭМИЛИИ ДЖЕЙН БРОНТЕ

Тебе, родная, не узнать
О том, как выпало страдать
Скорбевшим о тебе.
Какое счастие, мой друг:
Избегла ты хоть этих мук
В земной своей судьбе –

Когда, отверста пустоте,
Приходит правда в наготе –
Про тот и этот свет.
И, чая забытья уму,
Скулишь, как пес, в ночную тьму,
Но облегченья нет,

Когда, не сдерживая дрожь,
Отторгнув жизни фальшь и ложь,
Приняв на плечи твердь,
Ты волен славить Бога, но
Лишь в силах повторять одно
Слепое слово «смерть».

Спи, дорогая! Насовсем
Забыв о странном мире сем.
А скорбь – удел живых.
Пока Господь в заветный час
Не скроет каждого из нас
В объятиях Своих.


РАЗЛУКА

В расставанье нет страданья.
Друг мой, плакать не спеши!
Нам даны воспоминанья
В утешение души.

Словно белую лилею
В старой парковой глуши,
Образ в памяти взлелею,
Что – попробуй, потуши!

Разве стоит предаваться
Обстоятельной тоске,
В даль безудержную рваться,
Рушить замок на песке?

Упасемся от недуга!
Знай: разлука – хороша!
Чем мы дальше друг от друга,
Тем родней душе душа.

Ведь любых красот картина,
На земле или над ней,
Нас связует воедино
До конца дарёных дней.

Ввечеру, в плену камина,
Загляжусь в глаза огня:
Знаю-знаю, все едино –
Вспоминаешь про меня.

Что же проку длить объятья?
Все объятья холодны!..
Вспомяну тебя опять я
Под зеленый плеск луны.

Нет страданья в расставанье!
Если можешь, грусть избудь!
За распятьем расстоянья
Встретимся когда-нибудь.

РАНЕНЫЙ ОЛЕНЬ
Я шла. А лес – стоял стеной.
Давно истаял день...
И вдруг – прогал передо мной:
Израненный олень
Лежал в густой траве, уныл,
Не чуя ничего.
Больной, бесстрастный свет луны
Струился на него.
И расточалась в полумгле
Очей оленьих боль.
Вожак, простертый на земле,
Поверженный король...
Где свита? Королева – где?
Где други, господин?
Пред гибелью – один. В беде
Король – всегда один...
Но что терзало эту грудь,
Пронзенную навек?
Страдал ли зверь когда-нибудь
Как я, как человек?
Неужто – бедная – болит
Звериная душа?
А лжа – её мученья длит,
Предательством дыша?
Нет, Боже! Пощади зверей!
Воздай – из тварей всех –
Тому, кто заслужил скорбей. –
За первородный грех.

Из Ковентри Патмора
1823 – 1896
с английского

ПРОЩАНИЕ

Усильем воли, сердцу вопреки,
Теперь мы – не одно. Нас двое.
Милая моя,
Не стану говорить, насколько скорбен я,
И ты молчи! Не надо, не реки!
Из сферы духа мы сошли в мирское,
От близости – отныне – далеки.
Тебе – на запад, мне же – на восток.
Забыть надежду?
Когда любви дареный срок истек,
Печаль раздора опустилась между
Двумя врагами.
Чистый лепесток
Живого персика попрали мы ногами,
Не проронивши слез из хладных глаз.
…Но, дорогая,
Может быть, как раз,
Когда мы завершим, изнемогая,
Скитания круги,
Нигде не обретя иного рая,
Мы встретимся уже не как враги?
Истосковавшись по теплу,
Как счастье – примем муку узнаванья,
И слезы возвращенья, упованья,
Как ливень, смоют горечи золу.


ДЕНЬ СВЯТОГО ВАЛЕНТИНА

Твори, Любовь, свой праздник,
Фестиваль –
В невинном феврале!
Назначен именно февраль
Предтечей на земле
Того цветенья, что придет,
Когда нагрянет жадный май.
Твори, Любовь, сжимая лед!
Твори, сжимай!
Какая неземная мощь
Сквозь холод земляной
Стремиться к нам, в остуду рощ
С решимостью стальной!
Какая нежность, вместе с тем,
О, милая Весна! –
Из земляных угрюмых стен
Пробиться к нам должна.
А, может быть, пробиться в нас?
Печальнее, чем грусть –
В какую волю тайный лаз,
Неведомо? И пусть!
Томленье сладкое? О, да!
Пускай добавит мук!
Еще не обозначен звук.
А все ж, когда
Сквозь сумерки затеплится побег
Сокрытых стеблей – в рост?
Подснежника ли то побег,
Скажи-ка, черный дрозд!
Гляжу на мерзлые холмы,
На сизых туч разлив.
Как холодны бываем мы,
А дом наш – молчалив!
Я вижу ялик рыбака
На утренней волне.
Уже скворец издалека
Шлет мне
Привет, поспешный и живой.
Привет, скворец!
Я – свой весне, скворец, я – свой,
Вот – наш с тобой дворец!
Вот – слезы из счастливых глаз,
Вот – царское жилье!
Любовь – сейчас, теперь, как раз –
Давай, бери свое!
Наш серафим качнет крылом –
Вот-вот, сейчас, теперь!
Что ж – грудью – напролом
В февраль – как в дверь!
Грядущий свет – пока взаймы –
Над братцем-февралем!
Мы веселы и, значит, мы
Не сгинем, не умрем!
Пусть снег – пока еще как тать
Сгребает нас в кольцо,
Бог даст влюбленным увидать
Подснежника лицо!

Из Остина Добсона
1840 – 1921
с английского

ПОД СЕДАНОМ*

Ладонь мертвеца сжимала письмо…
Из частной переписки

Его холодный лик
Взыскал небес.
К убитому приник
Молчальник-лес.
Нам всем – печаль-печать:
Назначено молчать!

Навек оставлен тут
Остылый труп.
Монархи к славе прут –
Никто не скуп
На смерть своих рабов,
Для коих – нет гробов.

Но что в кривой руке
Держал боец,
На вечном сквозняке
Сыскав конец?
…Снега лежали ниц
На дне пустых глазниц.

Смерть, скажешь, – дрянь? Само
Собой, истец!
Мертвец сжимал письмо! –
Как принц – венец.
На смерть иль жизнь пенять? –
Тех пальцев не разнять!

А дочка будет жить, –
Рыдать весьма.
Но ей не получить
Того письма.
«Будь умницей! Привет
Всем нашим, Маргарет!»

Когда б – за мертвым вслед
И скорбь ушла,
Не ведали б мы бед,
Не знали зла.
У смерти ж – свой секрет.
Плачь, крошка Маргарет!

_____
*Седан – французский город, под которым в 1870 г. состоялась решающая битва франко-русской войны


КОГДА УМРУ

Когда умру, взойдет трава
И, свету предъявив права,
Зазеленеет поутру
Над камнем, черную нору
Мою закрывшим. Что ж, вдова,
Не плачь, не комкай рукава.
Я трепачом был на пиру,
Но стану нем – смерть, ты права –
Когда умру!

А вас, собратья па перу,
Я на поминки соберу,
Покуда в вас печаль жива.
Скажите так: «Его слова
По миру разнесет молва.
Вот – был талант и голова!»
Солгите, поддержав игру!
А нет – стихи мои костру
Предайте, други, на ветру,
Когда умру!



Из Эрнеста Даусона
1867 – 1900
с английского

ИЗГНАНИЕ

Печальными водами нашей разлуки
Мы в разные стороны разнесены.
Нам память назначена – только для муки,
Для тягости душной – отпущены сны.

Мне нынче не в радость – ни музыки звуки,
Ни трели слетающей с веток весны;
Молчальными водами нашей разлуки
Омыты любые дары новизны.

Печальными водами нашей разлуки
Скитаясь, я тщился припомнить свой дом,
Твой тающий лик и прощальные руки,
С которыми я распростился с трудом.

Жива ли? Твой зов от скалистой излуки
Меня не достанет из мутной волны.
Печальными водами нашей разлуки
Мы в жизни и смерти разъединены.

Как черная Вечность не знает докуки,
Так память забыла к усладе ключи.
Печальными водами нашей разлуки
С тобой мы сокрыты в безбрежной ночи.

УСНИ!

Усни, дитя, усни!
Весь мир сокрыла тень –
И ты поспи в тени!


Всему права одни,
Труд отменила лень.
И ты, дитя, усни!

Успению сродни
Дремотная сирень.
Поспи в ее тени!

А птицы – где они?
Их певчий кончен день.
И ты, дитя, усни!

Истаяли огни,
А с ними – боль, мигрень.
Поспи, дитя, усни!

Так стало искони:
Ночь все заполнит всклень.
Поспи в ее тени;
Усни, дитя, усни!


BЕNEDICTO DOMINI*

Селвину Имэйджу

Невыносимы шум и суета,
Вдыхает Лондон, нечленоразделен;
Но никогда не заперты врата
К Тому, Кто Чист и Благ, и Беспределен.

…Во храме – тишина. Его нутро
Исполнено печали безглагольной.
Лишь изредка – звучит, как серебро –
Сквозь чад лампадный – голос колокольный.

Во храме – сумрак. Но – от алтаря
Исходит, несказанное, свеченье.
Сиятелен, как пленник янтаря, –
Укрыт старик-священник в облаченье.

О, Всеблагой, как пред Тобой предстать?
За суетой – не помним упований.
Ничтожных, что уже не в силах ждать,
Избави от терзаний и страданий!



_____
*Божье благословенье (лат.)


СПЛИН

Артуру Саймонсу

Печали не было, не ныла грудь.
Я думал: памяти пора уснуть.

Весь день, до вечера, сквозь муть стекла
Я видел: серая река текла.

Весь день, до вечера, – одно, одно:
Дождь утомительно стучал в окно.

Печали не было, а дождь хлестал.
Я ждать до вечера устал, устал.

Твои мне грезились глаза, уста…
Квартира темная была пуста.

Весь день забыть тебя хотел, мечтал.
И вечер все-таки пришел, настал.

Но облегченья не принес ничуть:
Печаль нахлынула и сжала грудь.




Из Лайонела Джонсона
1867 – 1902
с английского

ХРАМ

Бернхарду Беренсону

И дует ветр, и сносит мертвую листву,
Минуя ветхий храм, вниз, в голые долины,
А стекла дребезжат, вцепившись в крестовины,
И ризы праведных, подвластны естеству

Движенья воздуха, дрожат у алтаря.
Да, краски выцвели, и все же отблеск горний
В них не истаял вовсе. Строже и покорней
Забвенье сделало те лики, но Царя

Отцы, как прежде, славят – золотом и ладом…
Старик-священник шепчет древнюю латынь.
Он здесь – один из плоти. От кадила – ладан
Восходит в купол, Всеблагому. Свет святынь
Ни временам не застить, ни кривым окладам.
Звучат псалмы в пустынном храме. Тает стынь…


К ПАССИОНИСТУ**

Расшита риза красными цветами;
Как страстно молишься, монах-пассионист!
Един ли ты в своей молитве – с нами?
Пред оком Божьим – грешен или чист?

Ты призываешь мир скорбеть и плакать.
А мы – поем земную красоту
Иль сладостно вонзаем зубы в мякоть.
А ты – твердишь про прелесть и тщету.

Нас, человеков, радует земное:
Зари свеченье, радуги изгиб.
Тебе ж за вещным видится иное,
Ты говоришь: мир во грехе погиб.

Чья правота? Твоя – на самом деле?
А наша жизнь – бессмыслица, тщета,
И мы стоим на грани, на пределе,
И наших тел безславна суета?

О нет же, нет! Преславное Распятье
О том речет сквозь толщу тысяч лет,
Что не забвенье вовсе, не проклятье
Нам уготованы, – а радость, воля, свет!

Коль жизнь расшита красными цветами,
Так пусть они живут огнем и впредь
И шепчут ненапрасными устами,
Сияя – перед тем, как умереть!

_____
*Американский историк искусства, 1865 –1959;
**Пассионист – член итальянской католической секты



ПОВЕРЖЕННЫЙ ВСАДНИК И СВЯТОЙ ОТЕЦ

Герберту Перси Хорну*

Уйдите прочь! Ведь я – почти что труп.
Для мертвеца я – все ж – не слишком груб.
Пока моя вас не сразила ночь,
Отец, уйдите прочь!

К духовной выси вас ведут стопы.
Не оставляйте праведной тропы!
А мне лежать пустым обломком битв.
Вне славы, вне молитв.

Что вы могли б прочесть в моих очах,
Покуда свет небесный не зачах?
Что извлекают из таких путин?
Ничто. Конец – один.

Ликующей толпы я видел лик,
Блуждая средь людей, меж их музык,
Но разве был в их праздничные дни
Таким же, как они?

И в битве, среди тысячи смертей,
Когда Господь сечет своих детей,
Как жаждал в смертный я войти чертог!
Но умереть – не мог!

Таинственны покровы бытия!
За гранью смертной, может быть, и я
Постигну, что же спрятано от глаз –
Сейчас, на этот раз!

Туда ль меня посмертно изберут,
Где серафимов горний слажен труд?
Уже, уже скрежещет сей засов…
Когда ж раздастся зов?

Там с глаз моих исчезнет пелена,
И станет явь родной сестрою сна.
Когда же покрывало жизнь свернет –
Душа навек уснет.

О, как наполнен звуками эфир!
Теперь – я покидаю здешний мир,
О, тайна тайн, к тебе, к тебе иду!
Будь, смерть, со мной в ладу!
______
* Поэт, архитектор, историк искусства, 1864 – 1916

АНГЕЛ ТЬМЫ

О, Ангел Тьмы, ты так мечтал
Мир от раскаянья избавить!
Зачем передо мной предстал? –
Чтоб крылья черные расправить?

И тьмой порока осенить
Все сущее: все мысли, вещи,
И знанье новое вменить
Душе моей во мгле зловещей.

И пение небесных сфер
Сменить на пламя ножевое.
Перекроив на свой манер,
Представить неживым живое.

Невинность грациозных муз
Превоплотить в безстыдство фурий.
И разобщить сплетенья уз,
И мудрость низвести до дури.

Ты, Ангел, черный чародей,
Все напояешь стылым страхом.
Ты лад возвышенных идей
Сменяешь в душах страстным крахом

И застишь Истинный престол
Слепыми плясками обмана,
И рушишь мир в путину зол,
Опутав пеленой дурмана.

Там, где лесов осенних прель,
Где зим стенает заваруха,
Там – твой исток и колыбель,
О, мастер разрушенья духа!

Ты отрицаешь благодать,
Ты утончен – до изощренья,
Неистребимый черный тать,
Никак не знающий отмщенья!

Какая власть тебя хранит,
Кромешной преисподней житель,
О, Ангел, Черный Параклит*,
Прельщенья мрачный Охранитель!

От искусов твоих я слеп,
Я – черной истины подобье.
Твои усилия – мой склеп.
Твоя любовь – мое надгробье.


ОБЕТ МОЛЧАНИЯ

Я знаю вас, скорбей весы
И грусти безутешной бденья,
Страстей безплотные часы,
Безверья черные растенья!

И я – вверял печаль ветрам,
И я страшился звездной выси,
Но – из кручины создал храм
И стал столпом молчальных миссий.

И если жалостный певец
Спешит про боль поведать миру,
То я – молчу, неся венец,
Касаньем не тревожа лиру.

_____
*Термин «Параклит» или «Защититель», «Охранитель» использовал Св. Иоанн для определения Христа как Божественного Утешителя и Заступника. «Черный Параклит» – видение Л. Джонсоном Ангела Тьмы, который противостоит Святому Параклиту.


Из Джорджа Уильяма Рассела (“А.Е.”)
1867 – 1935
с английского

НЕПОСТИЖИМЫЙ БОГ

Плененные своей игрой,
Призывны, далеки,
Роились звезды над горой,
Как будто светляки.

Ночь наполняла пустоту,
Как дух – немую плоть.
Мы созерцали Красоту.
И с нами был Господь.


ТИШИНА ЛЮБВИ

Я мог бы восславить тебя – до последних времен,
Твердить о мгновеньях, которые были нежны,
Я мог бы прозвать тебя тысячей звонких имен. –
Любовь – молчалива. Что выше – ее тишины?

Любовь не гордится. Покорна сужденьям судьбы,
Безмолвная, верно таится и тихо растет.
И не превозносится, и не взыскует борьбы.
Любовь – молчалива. И мир – перед ней распростерт.

Лишь страх и отчаянье нам отворяют уста,
Лишь ревность и страсть, и копеечна наша цена.
Держись тишины. Ведь одна тишина – не пуста.
О, благословенна – любви немота, тишина!

ЗАБВЕНИЕ

Вершины канули во тьму.
Ночь безпробудная – слепа.
И я – беззвезден. Потому:
Ступила вечности стопа

На то, что теплилось в груди,
Терзало, мучило меня...
Все остается позади –
И страсть, и зарево огня.

ВЕРХОВНЫЙ ДУХ

Я и есть Красота среди вечных красот.
Бхагавад-Гита

Восток венчала ночь снегов,
А высь таила жемчуга,
Как океан без берегов,
Сокрывший горние луга.

Недвижное – земля, вода,
Глухой огонь и воздух гор –
Ждало движенья. И тогда
Ты все сомкнул в единый хор.

Но прежде, чем Ты явью стал,
О, Дух Верховный, Света Свет,
В обители какой витал,
Среди каких светил, планет?

В забвенье грезил, тайном сне?
О, вечный данник пустоте!
Свет Красоты – в Тебе? Во мне?
В благоговейной немоте.


В МОЙ ЧАС

Если настанет мой час,
Ты обо мне – не рыдай!
Всем – собираться в дорогу.
Высветлит небо, лучась,
Мне уготованный рай.
Смерть – это радость, ей-Богу,
Божьего замысла часть!

Ты себе только представь
Этот немыслимый свод,
Эту вселенскую негу!
Вот она – явная явь,
Мира живой хоровод.
Радуйся свету и снегу!
Радуйся, радуйся, славь!



ДАР

Я думал: принесу любовь свою
В цветке ночном, раскрывшем свежий зев,
И на твое чело росу пролью
С мистических дерев.

Но рано мне еще идти домой,
Ведь, выдавая тайного певца,
Льет горечь голос чей-то – нет, не мой! –
В отверстые сердца.

А тьма – растет. И в череде часов
Ты слушаешь, безстрашный воробей,
Как дышит ад, закрытый на засов
Немыслимых скорбей.


НЕВИННОСТЬ

Ну как смогла она понять
Сакральный смысл моих речей?
И сердцем истину обнять.
Младенец, Сын – но Чей, но Чей? –

На Крест взойдет, чтоб умереть,
Воскреснуть в Славе... Как смогла
Она судьбу Его прозреть
В свеченье моего крыла?

ПОКОЙ

Была одна звезда видна
За горною грядой.
Пустынная долина сна
Лежала пред звездой.

А я скитался среди скал,
Глядел в глаза могил.
Я след любви своей искал,
Но нет, не находил.

И мне открылось: все прейдет –
Звезда, любовь и я.
И нас сокроет черный лед
Во тьме небытия.

НАСЛЕДИЕ

Моря вбирают память рек,
Сбежавших с вековых долин.
И ты – наследник, человек,
Эпох истекших властелин.
Перед тобою пали ниц
Созвездья мировых крупиц.

Предшественников – не видать,
Они давно сошли на нет.
И в хаос канула их рать.
Но через толщу тысяч лет
Проведай, что тебе дано.
Ведь ты – наследное звено.

Тем, прежним, должное воздай,
Икринка неба, земномор,
Потомок многих стад и стай,
Ты пьешь их млеко до сих пор.
Несешь себя к иным мирам,
Единосущен, – прах и храм!

Не все определяет плоть,
Еще есть – внетелесный свет.
Тебе Вселюбящий Господь,
Сошед на землю, дал Завет.
Иди! – среди побед и бед –
За всех, за все держать ответ!

ВО ГРЕХЕ

Захлестнулись страстью
И забились в раже,
Позабыв, что кто-то
Выше нас – на страже.

Были злы обиды,
Жар ревнивый – долог…
Мать Мария светлый
Отвратила полог.

Отрешила Матерь
Гибельных – от блага.
И в очах Пречистой
Проступила влага:

«Кто любовь порушит,
Тот меня не любит,
Тот себя, безумник,
Волей грешной сгубит».

СЕМЬ РАДУГ

Приходят пилигримы –
Ветра, созвездья, тучи –
Сквозь Божию зарю.
И трепетны, летучи
И временем гонимы,
Приносят к алтарю –

Семь радуг разноцветных –
Зелено-красно-синих,
И это – их дары.
И на путях всесильных,
И на путях заветных
Рождаются миры.

Семь радуг разноцветных –
Вот все, что есть у Бога
Для утренней игры.
Немного или много –
Из всех богатств несметных?
Спроси у детворы.


КЭРРОУМОР

Есть забытая дорога –
меж болот – на Кэрроумор.
Там лежит Великий Спящий
возле дремлющих озер.
И над ним мерцает сумрак
тихой стайкой мотыльков,
И музыка сфер нисходит
в темный лиственный альков.

И ему ласкает кудри
серебристая ладонь,
И у век танцует слабый,
угасающий огонь.
Но уста – полураскрыты,
и расслышишь у воды,
Где Священного Ореха
пали спелые плоды:

«Спи-усни, оставь заботы,
позабудь свои труды!
Время сумерек настало;
все уснет, усни и ты!
Сумерки времен настали,
золотой истаял лик,
И в траве последний отблеск
солнца надолго поник.

Да, нежна твоя подруга,
только – что нежнее сна?
Разве свет созвездий вечных
не прекрасней, чем она?
Разве губ ее изгибы
краше серебра росы?
Знай, любовь и есть забвенье,
и превыше – нет красы!»

О, однажды отворятся –
вновь – небесные врата,
И свечением рассветным
озарится высота.
И с дневною злобой радость
встанет праздничной стеной,
И замрет очарованье –
в сладкой памяти земной.

А пока – мерцает сумрак
тихой стайкой мотыльков,
И музыка сфер – нисходит
в темный лиственный альков,
Где лежит великий спящий
возле дремлющих озер,
У дороги позабытой –
меж болот – на Кэрроумор.


ПУСТОТА

Как мчался сумрак, гибнущий олень,
А ночь, охотник черный, следом шла!
И длился бег, и тень сменяла тень,
И вдруг погоня – враз – изнемогла.

Мы видели, как в чаще золотой
Беглец укрылся от объятий зла.
И день настал. И тягостной плитой
На сердце ночи пустота легла.

НЕПРЕРЫВНОСТЬ

Империи грядут во тьму,
Но длится свет в цветах и звездах.
Подвластный Богу Самому,
Исполнен чуда вечный воздух.

Жизнь тает, падает на дно,
Покуда смерть ухмылкой дикой
Сверкает. Только – все одно –
Господь затеплит повиликой

Иную жизнь. О, помни, знай,
Греховник, перекати-поле:
Каким страданьем ни стенай,
Вселенная – в Господней воле!

И в стеблях слабых орхидей,
Что ты поверг своей стопою,
Есть радость высшей из идей –
Игра Всевышнего с Собою.

И, чередуя с крахом крах,
Его игра не прекратится
Вовеки, и вчерашний прах
В шедевре новом воплотится.


ПРИМИРЕНИЕ

Я упал на траву, и уста прошептали: «Господь,
Я добрался, добрел до поляны, где травы, играя,
Шевелят плавниками. Я кану бесследно, но хоть
В жизни раз – наяву мне открылось преддверие рая».
Я упал на траву, и уста прошептали: «Господь!»

Это детской рукой я приведен к престолу Отца.
Это детские руки нас к счастью приводят, играя,
И дарует Отец приходящему огнь из ларца,
И, от края отняв, отпускает, мирясь, не карая.
Смех ребячий приводит заблудших к престолу Отца.


РЫЦАРСТВО

Мне снилась мать Ирландских королев.
Во тьме веков был лик ее высок.
В глаза врагов взглянув, сказала: «Рок
К нам благосклонен. Наш противник – лев!»
«Он – горд и благороден! – захмелев
От предвкушенья ратных дел, возмог
Сказать вассалов строй. – И нам – урок,
Ведь поле брани – не загон, не хлев».

А после мне приснился черный сон:
Шипенье тысяч гадов в унисон
И злобный вой, что мой народ обрек
На муку, на страдание, на гон.
И я проснулся, свой расслышав стон,
И зарыдал: «Как страшен мерзкий век!»


СУМЕРКИ ЗЕМЛИ

Исчезли мира чудеса
И сказки – больше – не видать,
Ее истаяла краса,
Волшебств избыта благодать.
Орех Священный сбросил цвет,
Плодов Познанья* – нет как нет.

Грош – нищему уму – цена.
Ведь не вернемся в те века,
Где воля душ была сильна,
Где пела звездная река:
За гранью неба голубой
С богами мы вступили в бой.

В Преданье сказано о том,
Кто спал у Дейрдре** на груди,
Оставшись в веке золотом,
Им в наши будни – не прийти.
Нет повторенья у любви –
Зови ее иль не зови.

Роса нам холодит ладонь,
Соленый шторм пугает нас.
Не сник бы очага огонь,
Когда б мы вспомнили хоть раз,
О, мать-природа, хоть на миг –
О пращурах, корнях своих.

Но мы уходим в никуда,
Уходим – дальше от огня.
И память, стылая звезда,
Тускней, слабей день ото дня.
И скоро нас, бегущих прочь,
Всемирная настигнет ночь.

О, если б только – кто-нибудь
Хоть малый лучик воскресил
И озарил наш мрачный путь,
Пусть даже из последних сил!
И заслонил живой мечтой –
От безысходности пустой!

Дано ли вспомнить красоту
В ее духовной полноте –
Нам, позабывшим высоту,
Стадам, бредущим в темноте?
Безверье сводит нас с ума
И души обнимает тьма.

И все же говорю: дано!
Еще не заперты врата!
Мы свет, утраченный давно,
Считаем с чистого листа,
И нам приотворят покров
Владельцы горных теремов.

Да, – говорю, – вперед и ввысь!
Влечемся к благу своему!
Не для того мы родились,
Чтоб темными уйти во тьму.
Кто светом утолился всласть
Тот обретет над тьмою власть!

______
*Плоды Познанья (плоды Священного Ореха) в кельтском эпосе давали мудрость и вдохновение.
**Героиня кельтской героической саги.

VАLE*

Пристанище на небесах,
К которому душа пристала,
Оставив под плитою прах
Телесный, сброшенный устало.

Пристанище на небесах…
Тебе, душа, там быть пристало.
Поскольку время на часах
Твоих давно уже устало.

Забыв земное на земле,
Не сетуй, слабая, на долю.
Адье, душа, навеселе
Лети вослед Творцу, на волю!
_____
*Прощай (лат.)

МЯТЕЖ

Мой утлый маленький баркас
И солнца яркий галеон
Одной качаемы волной,
Один назначен нам закон.

Чреда быстротекущих звезд
Иль пилигрим, моя душа,
Влекутся заданной стезей,
Над морем мировым дыша.

Скажи, мы странствуем – зачем?
Незнанья муку затуши!
Что впереди? Страна богов?
Забвение – во мгле, в глуши?


ВОСКРЕСЕНИЕ

Мне туда уже не надо,
Где зеленая волна,
Где заплаканна наяда,
Над могилою – луна.

Пусть прошедшего химеры
Спят в пещерах сладким сном.
Я читаю Символ Веры
И мечтаю об одном:

Чтоб утихла боль желанья,
Не вонзала жало в грудь.
Чтобы страстное терзанье
Кануло куда-нибудь.

Лишь в покое Вечной жизни –
Благо полной тишины.
Но пока – в моей отчизне
Ярь и нежность сплетены.

Неотступная твердыня
Мной истерзанных сердец,
Покаянье, скорбь, гордыня –
Вот терновый мой венец!

Лишь за гранью небосвода
Боль, что мучила и жгла,
Вознесется, как свобода –
От подъятия крыла.

Все мое со мной восстанет
В Судный День. И высота
Вехи райские расставит,
И отверзятся врата.

И любовь – без мук, без веры –
Весь заполнит окоем.
И прошедшего химеры
Захлебнуться вечным сном.


ОБЕЩАНИЕ

Не будь угрюм и черен,
Когда ты тих и пуст,
Как сбросивший одежды
Листвы осенней куст,
Когда раскрыть не в силах
Замолкших уст.

Все прежние надежды,
Все прошлые мечты
Не сгинули, не пали,
А в лоно Чистоты
Сошли. Настигнешь снова
Когда-то ты

Нежнейших очертанья
Мечтаний, снов.
Где будет небо новым,
Ты тоже будешь нов.
Спасибо, Царь, что больше
Не надо слов!

Не та – краса, что страстью
И мучила, и жгла,
Что тяжкою плитою
На душу налегла.
Ты был не с ней. И ты не
Изведал зла.

Теперь – иссяк, а завтра
Ты оживешь опять.
Никто, ничто не сможет
Твой новый свет унять –
Текущий выше, дальше –
Вперед, не вспять!


КРЫЛЬЯ АНГУСА*

Дороги серая стрела предстала неземной.
И чей-то голос прозвучал, беззвучный, надо мной,
И мириады колких звезд, сияя и маня,
Пронзивши существо мое, промчались сквозь меня.
И хлынуло в меня тепло, разверзлась высота,
И, как стоцветные глаза, – небесные врата
Меня впустили в славы рай, свободы Парадиз,
И золотой восторг меня ввергал – вовнутрь и из:
Из глубочайшей глубины в иную глубину,
И я вобрал живым нутром горячую струну,
И над вселенною парил глазастый серафим,
Преображая тьму во свет. И я был узнан им.
Луна, и солнце, и земля, и звездные огни
Замкнулись в рассиянный шар. И голос был: «Взгляни!»
И этот свод качнулся встречь – сияя и маня.
И дальше – не было времен и не было меня.
_____
* Кельтский Эрот. В поэзии бардов представлен как высокий златовласый юноша, играющий на арфе в окружении поющих птиц, поцелуи которых приносят любовь, и затем – смерть. – Прим. автора

Из Хью Макдиармида
1892 – 1978
с английского

СРЕДИ СКОТОВ

Меж милых морд, сквозь блеянье овец
Пройду, коснусь руна на зверьем теле,
Увижу, как траву жует телец,
Табун кобыл увижу, в самом деле –
Прекрасногрив меж ними жеребец.

Жаль, после – мне идти в другой загон,
Туда, где все – иные, всё – иное.
Где – пурпур с позолотой, где закон –
Кичливость, фальшь. И где мурло свиное
В шелка рядится – веку испокон.

ПОДВЫПИВШАЯ СТАРУХА

В злачный паб эдинбургский кривая старуха вошла,
В черном платье линялом – само воплощение смерти,
Черным оком стрельнула, как будто черту провела,
Словно немо шепнула: ну-ну, похмеляетесь, черти?

Кто-то виски плеснул ей в чужой недопитый стакан,
Она выпила махом, осинным листом задрожала.
Ей налили еще: понимает алкана алкан,
Ощущая в груди недобора железное жало.

И, повторную влагу в себя опрокинув, карга,
Как лоза от дождя, просветляясь нутром, зазвенела.
Два стакана для счастья – и вся недолга!
Вот когда восстает из забвения немощи – тело!

Вот когда пробуждается жизнь! Словно сход обезьян –
Закружилась на грязном полу бабка в бешеном танце.
Что – увядшая плоть, это разве изъян,
Если дух изрыгает горючие протуберанцы?

Ах, каналья, ах, бестия, ты ль не права,
Полустертым подолом по кругу плевки растирая.
Может, так вознесется седая твоя голова,
И хмельной твой кураж – это тоже преддверие рая?

Скажет, скажет какой-нибудь там респектабельный мэн,
От которого только и жди снисхожденья, поблажки:
«Лучше б, старая пьянь, – непотребных кривляний взамен –
Подаянье сбирала у храма, как сестры-монашки!»

Только знаете, что я замечу всем вам, господа,
Кто печется о нравах, лаская цепочку на брюхе:
Не дано вам изведать, бедняги, никак, никогда –
Жгучей радости, певшей в душе окаянной старухи.

СНЕГИРЬ

Сегодня песнь моя – о вьюге весть…
Когда метель, рыдая и дуря,
Терзает землю, вымещая месть,
В затишье слышишь песню снегиря?

На ясеневой кроне, в пустоте,
Сидит, прямой, упругий, как стрела,
Заснеженной причастен красоте –
Среди зимы, что землю обрела.

И если солнце кажет красный глаз,
И кровью расточается заря,
Есть повод у певца для звонких фраз,
Есть песенное горло снегиря!

Что – холод, мерзлых ягод недобор?
Просторно небо для рулад простых!
Когда замолк голодный птичий хор,
Один – на голом ясене – не стих!

Мой малый птах, сородич по судьбе,
Мы зимней не придавлены стопой!
«Нам быть, нам быть!» – твержу тебе, себе.
Пой-пой, снегирь! И я, и я – с тобой!


Из Уильяма Батлера Йейтса
1865 – 1939
с английского

ГОЛГОФА

Действующие лица

Три музыканта (с лицами, загримированными под маски)
Христос (в маске)
Лазарь (в маске)
Иуда (в маске)
Три Римских Легионера (с лицами, скрытыми под масками или загримированными как маски)

В начале пьесы на авансцену, с трех сторон окруженную публикой, выходит Первый Музыкант, держа в руках сомкнутый занавес. Следом выходят два других Музыканта... каждый – со своей стороны,
и раскрывают занавес таким образом, чтобы загородить сцену. Затем – снова соединяют его, напевая и двигаясь в такт пению. То же самое они проделывают в конце представления, что позволяет актерам незаметно покинуть сцену.

(Песня, сопровождающая открытие и закрытие занавеса):

Первый Музыкант
Недвижна в серебре луны,
Касаясь перьями волны,
Стоит фигура белой цапли. –
Ей рыбьи пляски не важны.

Второй Музыкант
Бог не распят – для белой цапли.

Третий Музыкант
В какой-то дивной полудреме...
Что нужно ей от мира, кроме
Седой луны? Ей, белой цапле, –
Меж грезами на переломе...

Второй Музыкант
Бог не распят – для белой цапли.

Первый Музыкант
Не вечна полная луна –
В серп превращается она,
А сумасшедшей белой цапли
Нам участь грустная – ясна.

Второй Музыкант
Бог не распят – для белой цапли.

(Музыканты рассаживаются в глубине сцены – под звучание барабана, флейты (сопелки) и цитры)



Первый Музыкант
Дорога на Голгофу. – Здесь, где я
Сижу на древнем камне. Наступила
Страстная пятница. Отсюда виден мир
Сквозь муки, сквозь страдания Господни.
Вот, слышите? Идет, неся Свой Крест,
Сомнамбулой взбирается на гору,
Как будто бы во сне. И эта ноша
Лишь потому гнетет Его дыханье,
Что Он так много грезит о Кресте.
Теперь – стоит, осмеянный толпой,
И тяжко дышит.

(Входит актер в маске Христа – неся крест. Останавливается, опираясь на него.)

Те, кто позади,
Спешат запрыгнуть впередистоящим
На плечи, чтобы злобно крикнуть: «Чуда!»
Один вопит: «Эй, чудо сотвори!»
«Спаси себя, ты, царь! – кричит другой,
Кривя усмешку. – Призови отца
Себе на помощь, ежели не хочешь,
Чтоб плоть твою сглодало воронье!»
А третий воет: «Возопи к отцу
И сообщи ему, что сын повержен
И попран – на посмешище врагам!»

(Поет)
Насмешки – колко, мелко
Стучатся в грудь: «Впусти!»
Звучит, звучит сопелка –
Из цаплиной кости, –
Той, сумасшедшей цапли,
Испившей яд луны.
И звуков злые капли
Вольны, больны, сильны.

(Говорит)
Кто – сей, кого пугается толпа?
Нездешний взгляд внушает ужас ей.
Кто – сей? Один, со смертно-бледным ликом?
Кто движется – подобно жеребенку
Пред стаей хищной?

(Входит актер в маске Лазаря)

Лазарь
Он изъял меня
Из власти тлена. Я есть тот, кто умер.
Но воскрешен. Я – Лазарь.

Христос
Ты был мертв.
Теперь, на день четвертый, воскрешен.
И ты – не будешь насмехаться надо мной.



Лазарь
Четыре дня мой гроб мне домом был.
Я, смерть приняв, лелеял тишину,
Когда с толпою шумной ты пришел
И, отвалив пещерный камень,
Извлек меня на свет.

Христос
Да, я позвал:
«Встань, Лазарь! Выходи!» И вышел ты,
Объятый тканью и с лицом закрытым.

Лазарь
Ты отнял смерть. Отдай свою – взамен.

Христос
Я жизнь даю!

Лазарь
Но я желаю смерти!
Живым – я был всегда тобой любим,
Когда ж болезнь свела меня в могилу,
Я думал: «Наконец настала тишь!
Забьюсь под камень в серую пещеру!»
Я умер и не видел ничего,
Пока ты не открыл нутро могилы.
«Встань, Лазарь! Выходи!» – ты вымолвил
И тем – меня извлек на Божий свет.
Так – кроликов из тайных нор мальцы,
Несчастных, вырывают. А теперь,
Когда, под крики злобные, бредешь
Ты к смерти, я пришел сюда
И говорю: отдай мне смерть свою!

Христос
Но смерть я победил. И всем умершим
Воскреснуть суждено.

Лазарь
Как видно, – правда,
Все, что я слышал. Думалось: умру,
Когда иссякнут мне отпущенные годы.
Кто в силах был нарушить сей закон?
Теперь – иное дело: яркий свет
Твой разрушает все уединенье,
Что смерть дает. Ты рушишь тишину,
Что так ждала душа моя – навеки.

Христос
Я исполняю волю Моего
Отца.

Лазарь
И это значит – не Свою.
Я знал свободу лишь четыре дня...
Взбирайся на Голгофу, только взгляд
Отвороти от Лазаря, который
Не может обрести себе могилы,
Хоть обыскал все бездны. Дай дорогу,
Дорогу Лазарю, что должен отправляться
В пустыню, чтоб найти покой среди
Ветров ревущих, одиноких птиц...

(Уходит)

Первый Музыкант
Толпа отпрянула от бледного лица,
Что кажется больным и ждущим смерти.
Вот – Марфа, три Марии и иные,
Кто живы лишь Его любовью, вкруг
Креста сгрудились. Правая рука
Его протянута, и горестные губы
Руки касаются, и слезы, оросив
Протянутую руку, пали. Вот
К Его стопам кровавым, сбитым, черным
Приникли жены, косы распустив
И волосами длинными стирая
И кровь, и грязь – с босых любимых ног.

(Поет)
Когда своей Единый
Любови их лишит,
Пушинкой лебединой
Любовь их улетит;
Пером недвижной цапли,
Цедившей свет луны
Как яд – по сладкой капле
Впуская смерть во сны.

Христос
Я чувствовал касанья их волос
Лишь краткий миг. Потом – они исчезли,
Бежали прочь. Вся улица – пуста,
Как будто вымел ужас...

Иуда (который как раз – только что появился)
Я – Иуда,
Я сдал тебя за жменю серебра.

Христос
Ты был со Мною, видя – каждый день –
Как воскресали мертвые; слепцы
Вновь обретали свет. И все слова,
Что Я промолвил, ты познал. Чего же
Не веришь ты, что Я – Господь?

Иуда
Я верю.
Уверовал Я сразу, с той поры,
Когда Тебя увидел. Чудеса
Мне были не нужны.

Христос
И все ж, ты предал.

Иуда
Я предал, потому что всемогущим
Ты показался мне.

Христос
Да, Мой Отец,
Когда бы только я Ему шепнул, –
Мог, ярый, сокрушить весь этот мир,
Чтоб дать свободу Мне.

Иуда
И никого
В подлунном мире нету, кто б сумел
Избегнуть этой власти?

Христос
Мой Отец
Все судьбы вверил воле рук Моих.

Иуда
Всего лишь помысел об этом – доводил
Меня до исступленья. Словно пес,
Послушный посвисту хозяйскому, я должен
Был исполнять веления твои.
Но вдруг я понял: тот освободится
От плена, ига, кто тебя предаст.
И что теперь иные тайны мира
Тому, кто знает: лишь предавший Бога
Становится сильнее Самого!

Христос
Но даже если в этом – воля Божья,
Господь – сильней и выше.

Иуда
А когда
Я размышлял об этом, только цапля –
И кроме – ни одной живой души –
Стояла возле, столь погружена
В саму себя, что сделалось мне страшно.

Христос
Твоя измена Господу была
Предопределена еще в тот час,
Когда зачат, задуман был сей мир...

Иуда
...и задано ему – предать Тебя?
Мне б стоило об этом поразмыслить,
Не исполняя воли самому.
Я есть Иуда – смертный, что рожден
В деревне – от родителей своих –
Не для того, чтоб в рубище пойти
К первосвященнику, злорадно усмехаясь,
И тридцать пересчитывать монет –
Не больше и не меньше, поцелуй
Твоей отдав щеке. И это сделал – я,
Иуда, а не кто иной. Теперь
И Ты, Христос, спасти меня не в силах!
Попробуй, ну же!..

Христос
Убирайся прочь!

(Входят три Римских Легионера)

Первый Римский Легионер
Он избран, чтоб поддерживать сей крест.

(Далее – Иуда удерживает крест, а Христос стоит, раскинув вдоль креста руки.)

Второй Римский Легионер
А прочих – мы прогоним вон. Они
Назойливы – в извечной жажде.

Третий Римский Легионер (обращаясь ко Христу)
С миром
Умри. Вокруг – не будет никого.
Лишь мы, втроем, да вот еще – Иуда.

Христос
А кто вы, что у Бога своего
Не просите любви?

Третий Римский Легионер
Мы – игроки.
Когда умрешь, мы в кости разыграем
Твою накидку.

Второй Римский Легионер
Кости для игры
Я вырезал когда-то из мосла
Барана старого, что пасся на Эфесе.

Первый Римский Легионер
Хотя сегодня лишь один из нас
Поучит выигрыш, нам ссориться – нет проку.
Без фарта – нынче, завтра – в барышах.

Второй Римский Легионер
А что ни делается – к лучшему.
Что проку строить планы?

Третий Римский Легионер (Христу)
Если б ты
Обшарил целый мир, то не нашел бы
Компашки лучшей для предсмертных дел,
Чем наша: три картежника завзятых,
Не ждущих подаяний от судьбы.

Первый Римский Легионер (Христу)
Сказали – будто ты есть добродетель,
И создал мир... Пускай. Но для чего?

Второй Римский Легионер
Идите-ка сюда! Давайте спляшем
Наш танец – игроков в бараньи кости.
Пусть поглядит. Быть может, никогда
Ему видать такого не случалось.

Третий Римский Легионер
О, если б был он Бог костей игральных,
Тогда б – видал... Он – Бог, да жаль, – не тот.


Первый Римский Легионер
Его утешит, видно, только знанье,
Что у него не сыщется для нас
Того, в чем трое нас могли б нуждаться.

Второй Римский Легионер
Ну что ж, в игре мы ссоримся, бывает.
Потом, однако, позабросив кости,
Беремся за руки и водим хоровод.
Вот и теперь: станцуем вкруг креста!

(Пляшут)

Христос
Отец, зачем же Ты меня оставил!

(Звучит песня, сопровождающая открытие и закрытие занавеса.)

Первый Музыкант
На небе не чертя следы,
Трепещет тело альбатроса
И, выгнувшись как знак вопроса,
Ныряет в черный холм воды.

Второй Музыкант
Господь не явлен – для пернатых.

Третий Музыкант
В небыстром помаванье крыл
Свершается полет орлиный.
Кто создан из воздушной глины,
Тот небеса – как дом – открыл.

Второй Музыкант
Господь не явлен – для пернатых.

Первый Музыкант
Куда по серебру пруда
Влечет двоих – порыв единый?
Вольготно паре лебединой
В пылу любовного труда?

Второй Музыкант
Господь не явлен – для пернатых.

КОНЕЦ
 

точка встречи - ГОРИЗОНТ

40 лет спустя

Горы море люди деньги любовь память жизнь

напои страждущего

Су Ат (в переводе с тюркского - водопой)

символично, что ущелье, по которому течёт р.Су Ат, называется БАКСАН.

с 1 по 9 мая 2004 г. в Крыму, на реке Су Ат состоится сбор всех считающих себя хоть как-то причастными  к турклубу "Горизонт", посвящённый сорокалетию его основания.

В программе сборов: встреча, парады в честь торжеств и празднеств, походы (радиальные и, кто хочет, не очень) на яйлы (Тырке, Демерджи, Орта-Сырт и др.), скалолазание, пещеры (Су Ат протекает рядом с Караби яйлой, полной полостей :-), торжества, песни...

при себе иметь: палатку, спальник, матрачку, верхнюю и нижнюю одежду, обувь (включая скальную), шапку, систему, карабины (без патронов), фотографии о том, что было и про то, что есть (кто может, про то - что будет), еду и питьё, можно взять компас.

А 29-30 мая под Харьковом, на реке Северский Донец состоится разбор Крымских сборов.

более подробную информацию смотрите на страничке информации.